Мальбом: Хоррор-цикл - Смирнов Алексей Константинович - Страница 10

- Не отвлекайся! - донеслось из-за стены. - Я все равно не понимаю, мне не интересно! Я хочу про людоеда!

- Да, конечно, - согласился Берг. - Ты не замерз там?

- Ни капельки, - проворчал Гоча.

- Хорошо. Так вот, дровосек и его жена сначала слушали недоверчиво, но потом отец уступил. Что ж, сказал дровосек, раз все люди так делают, то никуда не денешься. Пора вам, дети, повзрослеть. Собери им, мать, завтраки с питьем и конфетами, раздай рюкзаки, и пусть идут. Порядок есть порядок.

- А мальчик-с пальчик?

- А что мальчик-с пальчик? Ему тоже пришлось идти. Людоед сказал, что в церемонии могут участвовать дети любого роста. Вышли они из избушки, мальчик-с пальчик сразу начал разбрасывать крошки, но людоед это заметил - на снегу-то, да при полной луне, и отобрал у него краюху. Мальчик-с пальчик возмутился, что это, дескать, не по сценарию...

- Не по чему?

- Не по правилам.

- Ага, - успокоились на санках. - Дальше!

- Дальше людоед привел их в чащу, рассадил на поляне в кружок и вынул нож. Сказка есть сказка, сказал он. Не слушайте сказок, дети. И первым он вытащил мальчика-с пальчик... - Убил?! - Нет, - Берг остановился, расстегнул пальто, поправил шарф, застегнулся обратно. - Эти дети потом стали совсем седые и разошлись, кто куда, не сказав друг другу ни слова. И ни один из них не вернулся домой, - с внезапной злостью закончил Берг. - И никто из них никому и никогда на рассказывал, что там произошло. А людоеда нашел на опушке дровосек, того почти занесло метелью, и в нем было двенадцать ран, от двенадцати ударов ножом.

С этими словами Берг повернулся к Гоче, и у него задрожали ноги. Вместо Гочи на санках сидел и скалился страшный карлик. Он был Гоча и не Гоча - таким тот стал бы, наверное, годам к девяноста. Зрачки, подернутые катарактой, морщинистое лицо, ввалившийся рот, радостная улыбка. Но одет он был в точности, как Гоча - та же шапка, та же шубка, варежки, валенки, шарф. Увидев, что его разоблачили, карлик беззвучно перевалился через бортик саней и бросился бежать. Он быстро оглядывался, взвизгивал и прыгал, как шахматный конь, переходя из сугроба в сугроб. В каждом из них он скрывался по плечи, но исхитрялся выпрыгнуть, чтобы снова воткнуться. Берг шевелил губами и безжизненно следил за этим блошиным скоком. Карлик перестал кривляться и больше не оборачивался. Он убегал. Берг осмотрелся по сторонам: наступали сумерки. Его обступили снежные бабы с бритыми черепами; вдали метелил древний лыжник, хотевший здоровья и долгой жизни. Пошел беззвучный снег, он оседал на плечах и воротнике Берга, но Берг пока стоял, не в силах стронуться с места. Пятерка чувств, образовавшая звезду, пришла в движение, и острия слились в скулящее колесо; жгучий металл качелей смешался со стуком пластиковых бутылок, которые щелкали и разбегались на ветру; замелькали скворечники, сделанные из молочных пакетов, автомобильная покрышка на мертвом суку, лед и чернозем.

Берг побежал по аллее. Шеренги фонарей не освещали, а только обозначали синюю тьму. Карлик был уже далеко; вдали подпрыгивало смутное пятнышко. Берг вдруг увидел, что тот спешит на свет, который начинал разгораться за купами седых тополей: там была летняя эстрада. Послышалась музыка; отрывистые выкрики звучали все громче и четче. Берг разобрал, что играет баян; на бегу он успел еще заметить большой фанерный плакат, которого прежде не замечал. «27 декабря, - прочитал он, задыхаясь, - 27 декабря общество „Знание", детское отделение, возобновляет древние культурные традиции и открывает сезон праздником Сатурналий. В программе - веселый карнавал, Мистерия, работает массовик».

Берг, продолжая бежать, в уме машинально расставлял знаки препинания, которых в написанном, конечно, не было вовсе. «Ах, мошенник! - подумал он, пытаясь нарочито литературным словцом прикрыть свой глубокий ужас. - Карнавал! Он подобрал где-то маску, он вздумал меня напугать».

Далекий карлик, пока он сочинял всякую чушь, перемахнул через последний сугроб.

Между тем проступила луна и быстро налилась цветом, урезанная до месяца, который, благодаря печеночной желтизне, приобретал третье измерение; к нему летела не то ворона из басни, взалкавшая сыра, не то вообще не ворона, благо впотьмах не поймешь, а мифический орел, пожелавший печенки, разносчик вирусного гепатита. Аллея изменилась, стало светлее, по обе ее стороны высились фанерные сказочные герои в два человеческих роста, страшные и румяные; чуть дальше виднелся одинокий горнист и бюст героя в снежной шапке пирожком, вспомогательные элементы мистерии.

Перед эстрадой приплясывали ряженые. Берг не мог понять, откуда их понаехало, лимиты, с клювами и рогами, звездные прихлебатели. Они кудахтали и высоко подпрыгивали; пахло блинами и ельником, хотя парк был сплошь лиственный, сугубо городской. Берга, однако, не слишком заботили все эти дикие новшества; он чувствовал, что теперь не время в них разбираться, главное - настичь Гочу. Массовик сидел на эстраде, расставив кренделем короткие ножки и уложив на пузо баян. Не переставая играть, он монотонно, казенным голосом покрикивал в пригнувшийся микрофон:

- Юный бог, попрошу на сцену, пройдите к эстраде. Рождение бога, внимание, товарищи с детьми, хлопаем в ладоши на счет три. Новорожденный бог, мы вас ждем.

Карлик карабкался по ступеням.

Массовик повернул к нему лицо.

- Мы назовем тебя Минутка, - поощрительно пообещал он, думая приободрить карлика, которому тяжело давался подъем. Разноцветная толпа кружилась, безразличная к эстрадным событиям.

Берг выбежал, наконец, на площадку; его толкнули и глухо извинились из-под огромного вороньего клюва, он отшатнулся от неловкого шута. Очки упали и скрылись в снегу, Берг сунул руку поглубже - по локоть, по плечо. Он равнодушно отметил, что никак не ждал такой глубины, но вот подвернулась дужка, и он отпрянул, сел прямо там, где стоял на коленях и начал протирать стекла платком. Когда он вновь надел очки, то задняя стенка эстрадного углубления полыхала красным огнем. Массовик, наполовину развернувшийся к этому сиянию, провожал Гочу беспорядочным перебором клавиш, и меха помирали, как древние старики. Карлик, немного прихрамывая, ковылял на свет. Берг быстро вскочил и стал проталкиваться к ступеням. Он прежде не подозревал, что за эстрадой - точнее, под нею - скрывается какой-то проход. Они гуляли здесь едва ли не каждый день, и эстрада торчала, как память о времени коллективных забав. Она давно осыпалась, заросла всякой всячиной; на провалившейся крыше маячило тощее деревце, внутри было гадко. Стены стояли, исписанные бранно-спортивными лозунгами вперемежку с призывами помнить институт Анненербе.

«Котельная? - подумал Берг. - Кочегарка? Возможно... Зачем, однако, топить эстраду?»

То, что эстрада вообще ожила, его не тревожило.

Не сводя глаз с фигуры, которая готова была вот-вот спрыгнуть в красное, он разбивал и разводил подгулявшие пары. Те шумно дышали и отрывисто выкрикивали непонятные слова.

- Сатурн! Сатурн! - вот все, что сумел разобрать Берг.

Он вбежал на эстраду. Массовик не обратил на него внимания и сидел неподвижно. Казалось, что он устал или вдруг задумался о чем-то внезапном. Берг не захотел его трогать и поспешил вглубь сцены, где и вправду оказались ступеньки. Красное дрожало и прыгало, становилось жарко. Берг сдернул шапку, затолкал ее в карман и спустился метров на шесть. Внизу, под эстрадой, светился узкий ход, похожий на нору. Толстая дверца, обитая металлическим листом, была распахнута настежь.

- Гоча! - закричал Берг и нырнул в лаз.

Туннель изгибался то вправо, то влево. Берг быстро шел на звук удалявшихся шагов, слегка пригибая голову; на стенах играли отблески огня, хотя это было странно и непонятно, так как сам его источник находился, по всей видимости, еще очень далеко.

- Гоча! - позвал Берг еще раз, стараясь не прикасаться к стенам. Вдруг он сообразил, что потерял санки, на которые наплевать, но Бергу вдруг сделалось страшно досадно и тоскливо, будто этот факт перечеркивал всякие надежды на успех путешествия по туннелю.