Речной Князь. Книга 2 (СИ) - "Afael" - Страница 7

— Живучий упырь, — с невольным уважением процедил Рыжий, не отрывая взгляда от воды.

Гнус судорожно сглотнул и крепче вжал приклад самострела в плечо. Голос его мелко дрожал:

— Кормчий… может, добьем? Пока они в воде барахтаются?

Я холодно посмотрел на него. Тощий, насквозь промокший, трясущийся от адреналина и холода. Вцепился в свое деревянное ложе, словно оно могло спасти его от всех бед на свете.

— Болты побереги. Негоже подранков добивать, — отрезал я. — Они на голых камнях посреди стремнины. Без лодки и оружия. Река их сама стережет получше любого острога. Потом заберем.

Гнус опустил самострел, и по его бледному лицу было видно — он до одури рад этому запрету. Убивать безоружных в воде ему на самом деле не хотелось.

Рыжий с тревогой обернулся в сторону Гнезда. Там сейчас насмерть бился «Змей». И говорить ничего было не нужно — мы все понимали, что пока мы тут топили флагман, ватагу могли пустить на дно.

Течение успело протащить «Плясуна» ниже порогов, пока мы глазели на крушение. Я навалился грудью на потесь, закладывая крутой разворот, чтобы вывести плоскодонку из водоворотов и лечь на обратный курс.

И тут мы их увидели.

Ниже Быков, куда струя выплевывала всё, что не перемолола на камнях, торчал осклизлый валун. На нем, в полусотне шагов от левого берега, сидели выжившие чужаки. Человек пять или шесть. Мокрые, безоружные, они жались друг к другу, как озябшие воробьи, а ледяная вода зло облизывала камень со всех сторон, грозя слизать и их при первом же неверном движении. Те, кто успел скинуть железо, всё-таки выгребли.

Один из чужаков, молодой и широкоплечий, вскинул голову на скрип наших уключин. Лицо у него было разбито, на лбу запеклась черная корка. Он смотрел на нас с бессильной злобой, готовый рвать глотки голыми зубами, даже точно зная, что это конец.

Гнус снова дернулся к самострелу.

— Сказано — не трожь! — рявкнул я. — На весла налегайте! Парус порван, на рванине против струи не вытянем. Гребите, жилы рвите, если хотите узнать, уцелел ли наш Атаман!

Я выровнял руль и началась каторга. Каждая сажень против течения давалась с кровью. «Плясун» полз обратно к Гнезду, как раненый зверь. Гнус надсадно пыхтел, брызгая слюной и поминая всех речных жителей, Рыжий греб молча, стиснув зубы.

Мы прошли мимо того самого валуна в двадцати шагах. Широкоплечий проводил нас ненавидящим взглядом. Остальные даже голов не подняли — сидели, тупо уставившись в бурлящую воду, а один мелко трясся всем телом. И непонятно было, от ледяной воды его так колотит, или от пережитого ужаса.

Я лишь запомнил это место. Камень у левого берега, сразу за нижним перекатом Быков.

Мы вползали обратно, и с каждым гребком берега становились всё знакомее. Вот затопленная коряга, за которую старый Щукарь вечно цепляет свою лодку, когда латает сети. Вот песчаная отмель, а вот и мыс, за которым прятались наши причалы.

Рыжий увидел первым.

— Дым, — сказал он, и его весло замерло в руках.

Я привстал на корме и увидел тонкую серую полосу над деревьями, но это был печной дым из трубы кузницы Микулы, а на воде, в полуверсте от Гнезда, разворачивался «Змей».

Рядом с ним болтался опустевший чужой ушкуй.

— Наши! — выдохнул Гнус. Голос у него сломался на середине слова. — Наши, живые, леший их задери!

Рыжий ничего не сказал, но на лице его расплывалась такая счастливая улыбка, что рассечённая щека наверняка болела, но ему было плевать.

Нас заметили с палубы «Змея» одновременно с тем, как мы заметили их. Кто-то на носу заорал и замахал руками, потом подхватил второй, третий, и вот уже весь борт ушкуя орал и показывал на нас пальцами. Я заметил, как Щукарь на корме привстал, приставил ладонь козырьком, щурясь на воду, и его сухое старое лицо разъехалось в широкой ухмылке.

Вёсла «Змея» ударили по воде, и ушкуй пошёл нам навстречу.

Мы сближались быстро. Когда между лодками осталось шагов тридцать, огромный, забрызганный кровью Бурилом вышел на нос «Змея». Он смотрел на нас и качал головой, будто не верил собственным глазам.

— Кормчий! — проревел он, и голос его перекатился над водой. — Живой, паскудник⁈

— Живой! — заорал я в ответ. — Флагман на Зубе! Разбили мы его!

На палубе «Змея» стало тихо. Ватажники переглядывались, открывали рты, кто-то переспросил соседа, тот переспросил другого.

— Как — разбился⁈ — это Щукарь. В его голосе сквозило недоверие, будто я сказал ему, что рыба научилась летать.

— На Зуб навёл! Они за мной в Быки полезли и на Зуб сели на полном ходу! Тяжёлая гридь на дне! Горсика людей на камнях сидит!

Повисла тишина, а потом «Змей» разразился рёвом.

Орали все разом и рёв этот покатился по воде и ударился о берега. Ватажники колотили вёслами по воде, по бортам, друг друга по спинам. Кряж, с перевязанными рёбрами, схватил соседа в охапку и тряс его, как тряпку, и оба ржали, и оба были в крови.

Кто-то завыл по-волчьи, задрав башку, и вой подхватили ещё двое. Этот вой мешался с хохотом и руганью, и всё это вместе было похоже на безумие, но это было безумие людей, которые готовились умирать, а теперь поняли, что выжили.

— Кормчий! — орал Клещ с рассечённым лбом, свесившись через борт. — Кормчий, ты бешеный! Ты лучший, слышишь⁈

— Трое на лодке против сорока! — хохотал кто-то. — Трое! На скорлупке!

Гнус стоял на носу «Плясуна». Его рот растянулся до ушей, и он махал руками, как будто это он лично разнёс флагман по брёвнышку. Рыжий сидел на банке и скалился кривой ухмылкой. Молча показывал ватажникам кулак, и ватажники орали ему в ответ.

Бурилом дождался, пока рёв утихнет. Поднял руку, и палуба замолчала, потому что когда Атаман поднимает руку — молчат все, даже после победы.

— К борту, — велел он. — Принимай «Плясуна».

«Змей» подошёл, и ватажники перекинули верёвки, притянули нашу лодку борт к борту. Щукарь поймал конец и закрепил привычным движением.

Я шагнул на палубу «Змея». Меня качнуло, потому что после маленького «Плясуна» настил ушкуя казался огромным и слишком устойчивым. Бурилом стоял передо мной и смотрел сверху вниз, а в глазах плясало что-то тёплое.

— Ты, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы, — безумнее всех безумцев, которых я встречал за двадцать лет. Если ты ещё раз выкинешь такое без моего приказа, я тебя лично удавлю.

— Понял, Атаман.

— Ни хрена ты не понял, — он положил руку мне на плечо и сжал так, что я поморщился. — Молодец. А теперь рассказывай, пока идём обратно. Всё рассказывай, с самого начала.

Волк стоял у борта, скрестив руки, и молча скалился в улыбке.

— Атаман, — подал голос Клещ, прижимая окровавленную тряпку к рассеченному лбу. — А с княжьими недобитками на камнях что делать будем? Уйдут ведь. Может, сбегаем налегке?

Бурилом мотнул башкой.

— Не уйдут. И ушкуй я к порогам не погоню. У нас пол-команды в крови. Ухвату с Кряжем лекарь нужен, иначе Ухват до заката не дотянет. Вернемся в Гнездо, разгрузимся, раненых обиходим, а попозже я за этими псами лодки пошлю. Река их на камне крепче железных цепей держит.

Ватажники согласно загудели — рисковать добычей и жизнями своих из-за пятерых смертников дураков не было.

Трофеи с захваченного ушкуя вытащили на берег и разложили у костра, пока «Змей» входил в протоку к причалу. Работали молча, деловито — ватага знала, что добыча после боя это святое, и считать её нужно при всех и сразу, чтобы потом никто не говорил, что его обделили.

Я стоял рядом с Буриломом и смотрел, как Щукарь командует разгрузкой. Старик ходил вдоль разложенного добра, тыкал носком сапога в тюки, щупал оружие, пробовал на зуб наконечники стрел, и бормотал себе под нос, то одобрительно крякая, то сплёвывая с досадой.

Добыча была. Шесть боевых топоров хорошей ковки. Два десятка стрел с калеными наконечниками. Запас вяленого мяса и рыбы, мешок ячменя, пол мешка соли. Рогатины, засапожные ножи, поясные ремни с бляхами, три шлема с подшлемниками, кожаные наручи. Еще луки и другое оружие похуже.