Чернобыль, любовь моя - Петренко Надежда Павловна - Страница 6

– Да ничего, конечно, помою…

Дело решенное.

Троицкий просит меня написать анкетные данные, я отчаянно пытаюсь «забыть» графу о семейном положении, но бдительные коллеги никак не дают мне вывернуться. Приходится писать под диктовку: «Муж…» Троицкий кладет листочек в левый нагрудный карман и идет меня провожать. Мы пересекаем пыльные улицы и дворы, минуем магазин и кинотеатр и подходим к нашему с Вовкой убежищу. Я приглашаю Троицкого зайти, не без задней мысли, однако… Мне очень нужно внести ясность в вопрос о моем семейном положении, иначе наверняка будут неприятности… Обескураженная отказом Троицкого выпить коньяка, через два часа разговоров я все-таки довольно ловко, как мне кажется, заставляю его вытащить мою анкету из кармана и, очень страдая оттого, что оказалась в таком неприятном положении, раскрываю карты: объясняю, что на самом деле мы с Володей не расписаны. Лишнюю графу в анкете я аккуратно отрываю («Только не отрывай меня, пожалуйста, совсем… никогда!» – сказал вечером мой не-муж). У Троицкого один глаз карий, а другой – голубой и смотрит вбок, и я со странным ощущением гляжу ему в глаза – кажется, будто тоже начинаю косить, – и слушаю нескончаемый рассказ о кознях, которые ему строили ужасные женщины… Опять – ощущение ирреальности, взгляд на себя откуда-то сверху, как будто наблюдаю за своей оболочкой…

Следующий день можно назвать историческим. Я была удостоена беседы с «шефом» Александром Михайловичем Валенко.

Весь его облик – туша, отвисший живот, маленькие глазки на заплывшем жиром, лоснящемся лице – неприятно удивил. На важного и грозного шефа, о котором тремоло говорил Троицкий, этот приторно улыбавшийся, развалясь, колыхавшийся в кресле человек никак не походил. Разговаривал он с дешевым пижонством, сигарету за сигаретой курил «Честерфильд» и с упоением расписывал перспективы «процветания» в Зоне – слово, которое он произносил часто и с особенным удовольствием.

– Мой отдел привилегированный. Я вам больше скажу: нас в Зоне не любят. А почему? Потому что в «Комбинате» три машины с мигалками: у генерального, у директора спецпредприятия «Комплекс» – и у меня! Столовая здесь самая шикарная в Зоне, получше киевских ресторанов, и девушки у меня в отделе самые красивые… Суперзвезды всякие к нам каждый день приезжают – ну, там, сенаторы, иностранные корреспонденты, члены правительств… Процветаем, в общем. Знаете, наши горничные очень избалованы: а-а, говорят, опять какой-то министр приехал, надоели эти министры и академики!..

Он подождал моей реакции, но я молчала. Видимо, почувствовав неладное – что я не клюю на министров, шеф поменял тактику:

– Но вы, конечно, горничной работать не будете, у меня масса дел для журналиста, будем общаться с фирмачами, статьи писать, создавать в 30-километровой Зоне газету… Я для начала, пока нет ставки корреспондента, могу предложить вам полторы ставки горничной – по деньгам это уже немало; но как только у нас появятся новые «единицы» – а мой отдел скоро увеличится втрое! – я вас переведу…

По мере того как замасливались его глазки, он все более приторно уговаривал меня:

– Даю слово! Пока оформитесь горничной, но это временно, я думаю, даже и месяца не пройдет… Вот, например, наши инженеры получают по восемьсот – девятьсот рублей в месяц, – хотите, сделаю вас потом инженером? А нет, так будете корреспондентом чернобыльской газеты – представляете, какие у вас возможности откроются для журналистской карьеры после Чернобыля? Но учтите, мы здесь на виду, за нами всё замечают! Один верхний этаж чего стоит!..

(Впоследствии я узнала, что на втором этаже располагаются кабинеты членов Правительственной комиссии.)

Валенко увлекался и беспрерывно дымил мне в лицо. Впрочем, все же предложил сигарету – тогда я еще не знала, что в первый и последний раз удостаиваюсь сей особой чести. Видно было, что его распирает от гордости, что это не хрен собачий, а «Честерфильд»:

– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.

Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.

«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»

Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:

– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!

В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…

Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:

– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.

Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.

Внутри назревала истерика.

На Вовкиной «вилле» стоял огромный букет роз, самых настоящих, красных. Оказалось, это для меня по Вовкиной просьбе притащила девушка Тома из «радиобиологической лаборатории», а попросту – из припятских теплиц. Начальник теплиц Николай Иванович Артемов и Томка жили в том же доме-теремке.

Сама Томка курила на лавочке в саду, отгоняя комаров. Мы с Володей сели рядом. У Томки – курчавые темные волосы; милая улыбка открывала прокуренные черные зубы.

– Я здесь за ребятами ухаживаю, за всем отделом науки, они у нас в Зоне самые умные, самые красивые! – Она заразительно засмеялась. – Вот, обещали меня взять к себе в «Комплекс», а то мой начальник – такая сволочь, совсем замучил… Только я им говорю: зачем я вам, вы – физики, а у меня и образования-то нет, я – торгашка, в торговле всю жизнь работала…

Я не знала, что на это отвечать, а Тома смотрела выжидательно круглыми чистыми глазами – такие глаза, широко раскрытые, прозрачные, я видела впервые; и я еще не знала, что отныне часто буду встречать в Зоне этот взгляд, названный мною позже «феноменом птичьего глаза». И виновата здесь была отнюдь не радиация…

– Спасибо тебе за цветы, Тамара, такие классные!

– Ага, и не мутанты вовсе! А то все брехали: в Припяти через год после аварии цветы будут та-акие! Огурцы будут та-акие! Крысы будут та-акие! (Она развела руки на полтора метра.) Одним словом, мутанты!