Чернобыль, любовь моя - Петренко Надежда Павловна - Страница 3

А людей туда стремилось множество. Это может показаться невероятным, если не учитывать два обстоятельства. Первое, в то время секретное, – оплата работ внутри 30-километровой зоны производилась формально с двух-, трех- и пятикратным коэффициентом, что на практике означало не простое умножение оклада, а еще и многочисленные надбавки; к примеру, при окладе сто рублей с двойным коэффициентом человек получал около четырехсот, а при окладе двести – примерно тысячу рублей в месяц. На Большой земле заработать такие деньги честным путем было невозможно. Второе обстоятельство, не секретное, но поражающее воображение, – это уровень радиационной грамотности… а точнее, безграмотности советских людей. Огромное, подавляющее большинство обыкновенных людей, наслышанных о необыкновенных зарплатах – слухами земля полнится, – а потому стремящихся в Зону и готовых на любую работу, отдаленно и смутно представляло себе, «шо есть тая радиация», зато очень хорошо знало, что значат на Большой земле большие деньги. А также государственные льготы, приносимые участием в ликвидации последствий чернобыльской аварии, – к примеру, право внеочередного получения квартиры или машины.

И еще одно обстоятельство приводило людей в Зону. Уйти с работы и обосноваться в Чернобыле – это был также способ порвать со своим прошлым, если в нем что-то не устраивало. И не иметь при этом бесконечных объяснений с партийными комитетами, дирекциями и неприятных записей в трудовой книжке. Известно, что тогда на переходы с работы на работу смотрели с подозрением, сразу ставя на человеке клеймо неблагонадежности. К переходу на работу в Чернобыль на Большой земле относились с уважением, и это был способ выйти из затруднительной ситуации, отмыть запятнанную биографию… В Зоне имела хождение поговорка: «Чернобыль – как война, он все спишет».

Таким образом, в 1987 году 30-километровая зона представляла собой уникальный биоценоз, и не только с точки зрения флоры и фауны. Там собрались все образцы советского человека: невежественные хамы, обиженные пьяницы, бессовестные рвачи, циничные карьеристы, женщины в поиске… и, как редкие и прекрасные исключения, те, кто действительно хотел помочь согражданам и честно участвовать в ликвидации чернобыльской беды.

Но я-то ничего этого не знала! Я, как и многие на Большой земле, была искренне уверена, что работать в Чернобыль едут люди, не пожалевшие себя для блага общества! По наивности своей я полагала, что все здесь – герои. И я не стремилась в Зону за льготами, я и не знала о них… Но я не была ни героиней, ни сумасшедшей. Я просто была верной женой. И только потом, много времени спустя, пройдя шокирующую, унизительную «школу Зоны», поняла, насколько нетипичен мой случай.

Я бы уехала раньше, если б не дедов день рождения. Дед, чью фамилию носит наша семья, старейшина советской геофизики, всегда был уважаем всеми настолько, что к его дню рождения мы откладывали командировки или старались вернуться из них. Но дождаться официального обеда, назначенного на субботу, у меня сил не хватило, я еле дотерпела до 23-го. На Ярославском, у знакомой кассирши, как всегда, за пятерочку сверху, я купила билет Москва – Киев на завтра, 24 июля, и, счастливая, затряслась на пригородной электричке на дачу – поздравлять деда.

– Дедуль, ты извини, меня не будет, когда гости соберутся, я завтра в командировку уезжаю.

– Да? Жаль! И куда?

– Мм… В Киев.

Мои планы, переговоры, сборы – все было тайной. Впрочем, тайной это было, по-видимому, и от меня самой.

Но совсем ничего не сказать дома я все же не могла. Вернувшись тем же вечером с дачи, я, наконец, затеяла разговор. Очень осторожно и в самых парламентских выражениях.

– Видите ли, дорогие родители, я завтра уеду на несколько дней. Володьку проведать…

Что тут началась!.. Впрочем, нет, в тот первый раз реакция родителей была вполне терпимой. Они, потомственные физики (в этой семье только я не имела с физикой как с наукой ни малейших отношений), хорошо знали, что поездка в Чернобыль на несколько дней особой опасности для жизни не представляет при условии, естественно, соблюдения правил радиационной безопасности. Родители были уверены, что с этим в зоне аварии все в порядке, соответствующие службы работают безотказно – как же может быть иначе? Они попытались все-таки снабдить меня необходимыми инструкциями: при въезде в зону сразу переодеться в специальную защитную одежду; выяснить, где места с опасно повышенным радиационным фоном, и носить там респиратор и темные стеклянные очки – «Тебе все это там выдадут!»; дома, естественно, менять обувь, не открывать окон и два раза в день делать влажную уборку, чтобы ни в коем случае не проникла пыль снаружи; вытряхивать постель и, конечно, принимать душ каждый раз, когда приходишь с улицы, тем более что стоит жаркая и сухая погода…

Впрочем, все это навалилось на меня так внезапно, что я не в состоянии была слушать внимательно. Мама попыталась было всплакнуть… Конечно, в принципе родители все равно против. Но они вот уже несколько лет, как усвоили: возражать, отговаривать, запрещать мне что-либо, чего я хочу, – бесполезно.

Поезд фирменный, первый, Москва – Киев. В купе две девчонки моего возраста, официантки из гостиницы «Русь», и дядька деревенский. Все «гэкают» и «шокают». Дядька заводит разговор об аварии.

– Беда нам с этим Чернобылем! Там скоро и третий блок жахнет! Это точно, я знаю, шо говорю, я там живу рядом, под Иванковым… А я из-за него свою клубнику второй год продавать не могу, никто не покупает, радиация в ей, говорят… Что там за радиация – такая хорошая клубника уродилась, сладкая, мои внучата прямо объедаются!..

Я вдруг немею, инстинктивно молчу – почему-то у меня пропало желание рассказывать кому бы то ни было, куда я еду. А едем мы весело! Девчонки выпивают, заводят дорожные романы с солдатиками из соседнего вагона, обнимаются в тамбуре. А я жду, умирая от нетерпения, жду встречи с мужем: мы не виделись уже пять дней, это – вечность.

Утром переезжаем Днепр. Я прилипаю к окну: красота какая! Длинный, с километр, мост перекинут через ярко-голубую прозрачную воду. Видны отмели, островки, лодки покачиваются неспешным течением… А над ними – крутой склон, утопающий в зелени, над которой плывут сияющие в свете утреннего солнца чистым золотом маковки, множество золотых куполов Киево-Печерской лавры. Правда, посредине этого великолепия нелепо торчит железный монстр – исполинская женщина с мечом и щитом, издали напоминающим пивную кружку… Но если не обращать внимания на это вопиющее произведение социалистического реализма, а сосредоточиться на гармонии природы, голубого, зеленого, золотого – вид открывается фантастический! Я сразу же влюбилась в этот пейзаж…

Володька на перроне, с огромным букетом гвоздик. Взгляд потерянный, ищущий. Видит меня, бросается навстречу. У него дрожат руки и губы, и глаза на мокром месте.

– Наконец-то! Я так тебя ждал!

Я замираю от счастья.

В городе – жара, пыльное марево. Порывами налетает ураганный ветер, носит песок, листья, мусор… Песок попадает в глаза, скрипит на зубах.

– Это – ерунда! Вот пару дней назад у нас в Чернобыле была такая буря! Целые тучи песка носило! – рассказывает Володя.

– Ой, это ведь, наверное, опасно?! Ты хоть осторожно там?

– Да ну!.. Да не волнуйся ты! Там все нормально, сама увидишь.

Ну что ж, я тебе верю. Я тебе пока еще безгранично верю.

Мы берем частника и коньяк, носимся по городу – чуть пьяные, влюбленные, счастливые. Киев – город необыкновенной красоты. Все остальное в нем вроде бы обыкновенно, как во всех наших городах, на близость к катастрофе века ничто не указывает. Впрочем… Заскакиваем в ресторан. Там все как обычно: мест нет, скоро перерыв, кухня закрыта… и еще масса причин, чтобы отказать клиенту. Володя тихо говорит официанту: