Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 2

— Простите! — зажмурившись, выкрикнул Игорь.

Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам.

Удар был такой силы, словно в грудь влетела кувалда. Меня отбросило на капот машины. Дыхание мгновенно оборвалось. Перед глазами всё поплыло, окрашиваясь в багровые тона. Титановый протез, спасавший меня в драках, был бессилен против девяти граммов свинца.

Я медленно сполз по гладкому металлу машины на холодный бетон. Последнее, что я видел сквозь мутную пелену угасающего сознания — как Игорь, бросив пистолет на пол, в панике убегает прочь, растворяясь в тенях парковки.

Бультерьера загрыз его собственный щенок. Какая ирония… Но кому все достанется? Хоть бы завещание написал…

— Отдайте все…

Темнота сомкнулась надо мной.

Петербург.

28 января 1725 года. 5 часов 17 минут.

Тьма не была пустой. Она была густой, липкой и пахла так омерзительно, что этот запах казался осязаемым.

Первое, что пробилось сквозь небытие — не звук, не свет, а именно вонь. Сладковатый, тошнотворный дух гниющего заживо мяса, застоявшейся мочи, жженой камфоры, тяжелого пчелиного воска и густого церковного ладана. Этот чудовищный коктейль ввинчивался в ноздри, вызывая спазм там, где еще недавно был простреленный желудок.

Затем пришла БОЛЬ.

Именно так, с большой буквы. Пуля, прорвавшаяся в мое нутро на парковке, показалась мне легким укусом комара по сравнению с тем адом, в который я погрузился сейчас. Источник этой невыносимой, рвущей на части агонии находился где-то внизу живота. Казалось, что внутренности залили кипящей кислотой, смешанной с битым стеклом, а мочевой пузырь превратился в раскаленный чугунный шар, готовый взорваться каждое мгновение.

Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий, клокочущий стон.

— Господи… Господи Иисусе, прими дух его… — прозвучал совсем рядом надтреснутый, срывающийся на рыдания женский голос.

«Заткнись, сука!» — хотел бы я прокричать, но не мог.

Выдавал только хрипы. И БОЛЬ. Как такое вообще терпеть-то можно? Почему не выключается мозг, не срабатывает защита организма? Где обезболы, наконец. Что за больница. Приду в себя, разнесу всех нахрен. Коновалы.

— Попиль ты крови моей, Петруша, попиль… Нынча сказываться тебе слезья майн, — молитва внезапно сменилась змеиным шепотом, полным обиды и злобы.

Голос говорил по-русски, но как-то странно, растягивая гласные и округляя слова, словно актриса в плохом историческом фильме, которых в последнее время было очень даже много. Или это такой акцент. Немецкий.

Подумать об этом я мог только в те несколько благословенных секунд, когда БОЛЬ словно бы делала вдох, набиралась сил, дабы вновь сокрушительно обрушиться на меня.

Я попытался разлепить веки. Что-то было фатально не так во всех этих запахах, в характере боли, во мне самом… Стреляли-то мне в живот и грудь, а тут эпицентр боли находился в другом, пусть и не менее важном для мужчины месте — значительно ниже.

— Хру… — прохрипел я и выгнулся дугой.

Опять скрутило. И теперь уже почти все тело свело жесткой судорогой.

— А с что он всё не преставить никак? Он умереть уже когда? — требовательный, откровенно разочарованный женский голос с немецким акцентом был тем единственным, что меня хоть немного отвлекало от боли.

И тут… Нет. Ну нет же.

— Храх… — новый приступ боли словно силой вынуждал меня поверить в то, чего быть просто не может.

Я сопротивлялся. И боли, к которой то ли уже начал привыкать, то ли она перестала казаться абсолютно всепоглощающей, и тому дикому пониманию происходящего.

И кто Я⁈ Слепок чужого сознания отдавался в мозгу глухим эхом. Сперва чужие мысли, воспоминания и знания бурным потоком влились мне в голову. Затем этот водопад стал иссякать, превратившись в тонкий, но непрерывный ручей.

Я всё понял, но принимать эти знания категорически не хотел. И тут, как это ни парадоксально, именно боль стала моей союзницей. Наверное, это была реакция психически нездорового, сломанного болевым шоком человека, но я отвлекался болью, в ней забывался. Я теперь даже ждал нового всплеска болезненных ощущений, чтобы не думать о реальности. Да и боль никуда не уходила, но такой уничтожающей, стирающей личность, уже не являлась.

Открывать глаза я не хотел даже тогда, когда осознал, что физически могу это сделать. Нет, я человек стойкий, в разных передрягах бывал. Повоевать пришлось, добровольцем пошел. Ну а на финансовых войнах бывает порой не менее жарко, чем под обстрелом и с жужжащими дронами над головой. Ну и быть честным — или хотя бы почти честным — чиновником-аудитором в современной России⁈ Это вымирающий вид людей. Бесстрашных. Или отбитых на всю голову.

Однако, открыть глаза — лишить себя возможностей. Как мне показалось, но тут были люди, которые ждали моей смерти. Моей… осталось понять, кто я. Как ни странно, но тут ответ не однозначный.

— Пойду я. Уж представился поди, государь-то наш, амператор. Воно, и скручивать его перестало, — пробасил голос человека, который только что читал молитвы.

— Что, владыко, пирог делить не хочешь? — звучал мужской голос, дерзкий, насмешливый, точно не скорбящий.

— Мирское сие, Александр Данилович, наследие великого пилить, якоже доску. Да и помолюсь я о душе Петра Алексеевича уж лучше там, где вас, чертей нет, — сказал, скорее всего, священник.

— Ты меня чертом назвал, Феофан? — взьярился…

Кто?

«Меншиков, уда гангренная, хрен моржовый!» — ворвались мысли.

— Пошли, Катька, и мы. Явись гвардии. Может и цыцку покажи, — Светлейший заржал.

— Ты княза не заговариваться, чай с амператрицей говоришь, — горделиво, но как мне показалось, игриво, сказала…

«Катька, сука,» — снова мысль пронеслась в голове.

— Обождать, Светлейшай, нужда. Знать же ты, как Петр можеть. Еще не дай Бог встанет, — сказала «любящая» жена.

Даже обида прорвалась из слепка чужого сознания.

Приоткрыл глаза. Но так, чуть щерясь, тайком. Впрочем, на меня никто и не смотрел. Умирающий, бывший при жизни небожителем, Петр Великий, был неинтересен так, как его наследство.

У изножья кровати, нервно комкая в руках кружевной платок, стояла женщина. Полная, с растрепанными волосами и оплывшим лицом. Сейчас ее черты исказила гримаса скорби, но сквозь эту дешевую театральную маску отчетливо проступало жадное, хищное и нетерпеливое ожидание. Или нет? Странное сочетание и вроде бы эмоции скорби, и радости одночастно. Что из этого игра, что жизнь — не понять.

Екатерина. В девичестве — Марта Скавронская. Та самая любящая женушка, что только что шипела про выпитую мной кровь, с нетерпением поглядывая на песочные часы.

Чуть поодаль, в тени массивного шкафа, маячила плотная мужская фигура в расшитом серебром кафтане с яркими, как бы не в бриллиантах, пуговицами. Мужчина грыз ноготь на большом пальце, его глаза лихорадочно бегали по комнате.

Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь. Ворище таких эпических масштабов, что те губернаторы и министры, чьи схемы я вскрывал в двадцать первом веке, по сравнению с ним — жалкие, сопливые карманники, тырящие мелочь по трамваям.

Я это знаю, но он и отдушина, балагур и хранитель многих тайн. Но ведь вор…

Они ждали. Они тупо и обыденно ждали моей смерти. Ждали, когда этот гигантский, сломанный болезнью и изношенный механизм окончательно испустит дух, чтобы тут же вцепиться друг другу в глотки в драке за оставленный без наследника трон.

«Хрен вам по всей морде, — с холодной, кристально чистой яростью подумал я. Боль отступила на второй план, вытесненная профессиональной злостью. — Я — аудитор. И я органически, до дрожи в руках ненавижу, когда у меня за спиной нагло пилят казенное имущество. А Российская империя — это, мать вашу, очень большое казенное имущество!»

Очередной дикий спазм скрутил низ живота, заставив меня скрипнуть зубами. Мочевой пузырь. Вот где таилась смерть. Вот моя главная, первоочередная проблема. Уремия. Закупорка. Если я не избавлю организм от жидкости в кратчайшие сроки, меня ждет разрыв, перитонит, и тогда никакая сила воли попаданца не спасет меня от повторной, теперь уже окончательной смерти в луже собственной мочи.