Аудит империи (СИ) - Старый Денис - Страница 13

«Сюда бы Ягужинского, генерал-прокурора, — мелькнула мысль. — Чтобы прямо здесь, не сходя с ковра, взял этих тварей за жабры. Или это епархия Тайной канцелярии? Господи, сколько же мне еще предстоит узнать и вспомнить, чтобы просто пережить этот день…»

Я медленно, словно хищник, выбирающий жертву, обвел их тяжелым, давящим взглядом. В спальне стояла такая звенящая, могильная тишина, что было слышно, как трещат свечи и хрипло, со свистом вырывается воздух из моих собственных легких.

И вдруг…

Сквозь зеленоватые, тающие сполохи догорающей пороховой магнезии мой глаз выхватил едва заметное движение. Там, где все окаменели от животного ужаса, кто-то продолжал действовать.

В третьем ряду, прямо из-за широкого плеча оцепеневшего Светлейшего князя, вынырнуло лицо. И явно же по его наущению.

Оно разительно отличалось от остальных. На нем не было ни благоговейного трепета, ни растерянности. Только бледная, покрытая испариной маска фанатичной, отчаянной решимости. Челюсти сжаты так, что побелели желваки, а суженные зрачки потемнели от жгучей ненависти.

Это были глаза загнанной в угол бешеной собаки, которой уже нечего терять. Я не знал его имени, но чутье подсказало: это один из тех гвардейских «птенцов» Алексашки, чья жизнь и богатство всецело зависели от Меншикова. И сейчас этот человек понял, что его хозяину, а значит и ему самому, пришел конец. Если только не закончить начатое.

Время вдруг стало вязким, как патока.

Я видел, как рука офицера нервно, судорожно нырнула за отворот богато расшитого зеленого камзола. Как напряглись сухожилия на его запястье. Как ткань натянулась, высвобождая спрятанную смерть.

В неверном свете свечей зловеще блеснул короткий, хищный кусок вороненой стали.

Двуствольный кавалерийский пистолет. Массивная рукоять, инкрустированная костью. И самое страшное — сложный, громоздкий механизм колесцового замка, который, в отличие от кремневого, никогда не давал осечек.

Большой палец убийцы уже лежал на взведенном курке. Черный, зияющий провал дула медленно, но неотвратимо поднимался из-за спины Меншикова, выискивая в полумраке мою грудь.

Петербург.

28 января 22.40

Черное, хищное дуло пистолета недвусмысленно указывало прямо мне в лоб. Незнакомый человек в гвардейском мундире, замерший по правую руку от Александра Даниловича, держал оружие на удивление твердо.

Мой взгляд, невероятным образом обострившийся на пороге смерти, уловил малейшее движение рядом с убийцей: светлейший князь Меншиков уже извлек откуда-то из складок камзола узкий стилет. Алексашка не сводил с меня хищных глаз. Он просто ждал. Ждал, когда грохнет выстрел, чтобы в ту же секунду показательно зарезать стрелявшего.

Идеальный план: царь мертв, «убийца» уничтожен на месте верным соратником, концы в воду, трон свободен. Меншиков рыдает над телом и обещает помнить все заветы Петра.

А затем время в душной, пропахшей лекарствами спальне начало растягиваться, превращаясь в густую, вязкую смолу.

Я видел, как палец незнакомца белеет, вдавливая спусковой крючок. Как с сухим, безжалостным щелчком срывается тяжелый курок. Как кремень бьет по огниву, высекая сноп ярких оранжевых искр, падающих прямо на затворную полку. Как вспыхивает порох, выплевывая сизый дымок…

И всё это бесконечное мгновение я лихорадочно копил внутри себя силы. Выскребал их со дна измученного болезнью организма. Они там были — человеческое тело таит в себе куда больше резервов, чем мы привыкли думать, особенно когда в мозг бьет лошадиная доза адреналина.

Две секунды. Больше у меня не было.

Это было мгновение, растянувшееся в вечность. Мой мозг, привыкший просчитывать биржевые крахи и рейдерские захваты за доли секунд, сработал на чистом инстинкте выживания, впрыснув в умирающее тело конскую дозу адреналина.

Я не мог увернуться. Мои ноги были ватными, а спина горела огнем.

Я сделал единственное, что мог — резко, изо всех сил, ударил по рукам державших меня солдат-преображенцев, заваливаясь набок, прямо на ледяной паркет.

Оглушительный грохот, больше похожий на пушечный залп, разорвал гнетущую тишину спальни. В нос ударил едкий, кислый запах сгоревшего черного пороха.

Над тем местом, где только что находилась моя грудь, свистнул раскаленный свинец. Раздался оглушительный звон — пуля вдребезги разнесла то самое венецианское зеркало. Осколки хрусталя брызнули во все стороны, осыпая сжавшуюся от ужаса толпу.

— Бах! — вторая пуля полетела в мою кровать.

Комната взорвалась криками. Истошно, на одной ноте, завизжала Екатерина.

Я лежал на полу, чувствуя, как от падения перехватило дыхание, но сквозь пелену видел всё кристально ясно.

Убийца дернул пистолет, пытаясь перевести ствол ниже, другой рукой он потянулся за вторым пистолетом, который явно был у него за спиной. Но тут случилось то, на что я втайне рассчитывал. В дело вступил, опережая других, Ушаков. Пусть он, но кто-то же должен рвануть на выручку государю!

Лицо Андрею Ивановича расплывалось. У меня просто не осталось сил ни на то, чтобы ему приказывать, сказать слова благодарности, экономил последние их остатки, чтобы действовать дальше. Да и должен ли Петр говорить «спасибо»? Вот не думаю.

Громоздкая фигура Андрея Ивановича, до этого сливавшаяся с тенями у дверей, метнулась вперед с поистине кошачьей скоростью. Начальник тайной розыскной канцелярии не стал тратить время на то, чтобы обнажить шпагу. Он просто снес стрелка всем своим весом, как таран.

Они рухнули на пол. Убийца захрипел — Ушаков с размаху впечатал окованный железом каблук своего ботфорта прямо в кисть с зажатым пистолетом. Хрустнули ломающиеся кости. Оружие со стуком отлетело под кровать. В следующее мгновение двое преображенцев из моего караула уже крутили нападавшему руки, вдавливая его лицом в паркет.

— Стоя-а-ать! — рявкнул я.

Голос сорвался на хрип, но в нем прозвучал такой звериный рык настоящего Петра, чтоачалась было паника тут же захлебнулась. Сановники замерли, вжимаясь в стены.

И тут меня повело и я упал. Ничего не видел из-за края кровати, в ушах стоял пронзительный звон, но я отчетливо слышал, как наверху началась возня и сдавленные ругательства. Хотелось верить, что мой внезапный, совершенно невозможный для умирающего рык смутил Алексашку. Что он растерялся не успел пырнуть своего ручного убийцу ни ножом, ни стилетом огреть.

— Ваше Величество! Вы как⁈ — рядом со мной на колени тяжело рухнул какой-то рослый мужик в расшитом кафтане.

А! Это и был Ушаков. выслуживается. Я попытался ему кивнуть. Как мне самому показалось в тот момент — весьма убедительно и величественно.

— Вы меня слышите, Ваше Величество⁈ — в панике заорал мужик, тряся меня за плечо.

«Придурок, ты что, слепой? Я же кивнул», — вяло подумал я. Хотя, возможно, со стороны мой царственный кивок походил на судорожный нервный тик паралитика. Собрав волю в кулак, я разомкнул тяжелые веки и медленно моргнул, глядя ему прямо в глаза, тем самым доказывая, что я жив и нахожусь в сознании.

— Государь живой! — громогласно, так, чтобы слышали в коридорах а у меня заложило в ушах, прокричал Ушаков.

А затем он низко склонился к самому моему лицу, обдав запахом табака, и жарко, еле слышно зашептал в самое ухо:

— Я со всем разберусь, Ваше Величество. Слово чести даю — разберусь.

«Нашелся мне тут честный человек, — горько усмехнулся я про себя. — Сам по локоть завяз в этом дворцовом заговоре вместе с Меншиковым, а теперь, когда покушение провалилось, он „разбираться“ будет. Иуда. Но… то, что он меня не добил под шумок, уже хороший знак. Значит, боятся».

Меня подхватили несколько пар рук и бережно вернули на ту же кровать. Никто даже не удосужился смахнуть с матраса густой слой белого пуха, разлетевшегося от пробитой пулей подушки. Комната напоминала птичник после набега лисы.

В носу невыносимо засвербело. Одно крохотное куриное перышко прилипло прямо к ноздре и адски щекотало кожу. Ужасно, до одури хотелось чихнуть. Но я сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Я понимал: если я сейчас чихну, мышцы живота сократятся, и это отзовется такой вспышкой агонии во всем моем истерзанном, еще недавно наполовину мертвом теле Петра, что болевой шок может убить меня вернее пули. Я не желал испытывать эти острые ощущения.