Развод по ее правилам (СИ) - Багирова Александра - Страница 20

Мы с Людой переглядываемся. В глазах сестры я вижу то же, что чувствую сама — гремучую смесь брезгливости, жалости и всепоглощающей злости.

Мы однозначно были лучшего мнения о маме.

— Ладно. Слез хватит, — Люда резко отодвигает тарелку. — Исповедь принята, грехи не отпущены. Но сейчас у нас есть проблема поважнее морального облика нашей матери.

— Согласна, — киваю. — Папа сейчас побежит на помощь Коле. И его надо остановить. Он реально способен на все.

Набираю старшую дочь, прошу ее присмотреть за Линой, взять такси, поехать домой и там дожидаться нас. Обещаю потом все рассказать. Дочь заверяет, что все проконтролирует.

— Мам, за нас не волнуйся. У нас полный порядок. И пусть все решится. Держим за вас кулачки. Как там малая сказала, мы же банда!

— Банда… — повторяю, закусывая губу.

Мы выходим из ресторана. Машинально смотрю на столик, на котором располагался Марк. Он давно ушел и не слышал всего…

Резко зажмуриваюсь. Выключаю эмоции. Сейчас нужна холодная голова.

Сестра сжимает мою руку.

— Кать, ничего справимся. Пора показать отцу, что его проделки так просто с рук ему не сойдут.

Дорога за город проходит в гробовом молчании. Мама тихо всхлипывает на заднем сиденье, Люда за рулем. Я смотрю в окно, стараюсь настроиться на предстоящий разговор.

Что-то мне подсказывает, мы еще далеко не все знаем, о проделках нашего отца.

Люда заезжает во двор. Мы выходим. Идем к дому. Мы с сестрой впереди, поникшая мама сзади. Бесшумно проходим в прихожую. Из приоткрытой двери папиного кабинета доносится подозрительное шуршание и бормотание.

Люда жестом приказывает нам остановиться и заглядывает в щель. Я смотрю поверх ее плеча.

Картина достойна кисти сюрреалиста.

Папа, суровый тренер и вершитель судеб, сидит за своим массивным дубовым столом. Рядом лежат нитки, они разбросаны по столу, набор иголок. А в руках у отца — влажная антибактериальная салфетка, которой он с маниакальной нежностью и слезами на глазах пытается оттереть пыльные следы Людиных туфель с красных боксерских трусов Коли.

— Ничего… ничего, — бормочет отец, шмыгая носом. — Мы эту грязь ототрем. Фарт не уйдет. Главное — порошком не стирать, химией не травить ауру… И дырочку так залатаем, что даже видно не будет… Мы еще всем покажем, мой мальчик…

Люда закатывает глаза, толкает дверь и уверенно шагает в кабинет. Я иду следом. Мама остается стоять в дверях, бледная как смерть.

— Оставь ауру в покое, папа, — ледяным тоном чеканит Люда. — Она воняет криминалом.

Отец вздрагивает, влажная салфетка выпадает из его рук. Лицо покрывается красными пятнами.

— Вы?! — ревет, вскакивая.

— Выставка закрывается навсегда, пап, — я делаю шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. Мой голос звенит от напряжения. — И твой фальшивый чемпион тоже.

— Да как ты смеешь… — начинает отец, сжимая кулаки.

— Мы все знаем, папочка, — Люда перебивает его, брезгливо смахивает Колины трусы на пол. — Про подворотню. Про отморозков. И про то, сколько на самом деле стоил сломанный позвоночник Марка Таранова и ваш дутый чемпионский пояс.

Отец замирает. Вся краска мгновенно сходит с его лица, оставляя мертвенно-серую маску. Его рот приоткрывается, он переводит безумный взгляд с Люды на меня, а затем — на плачущую в дверях маму.

— Как ты могла так жестоко предать меня, Нина…

В папином голосе нет раскаяния, только обида пойманного с поличным эгоиста. Он смотрит на маму так, словно это она переломала Марку хребет.

И в эту секунду оглушительную тишину кабинета разрывает вибрирующая трель. На столе загорается экран телефона. Крупными буквами высвечивается: «Коля. Чемпион»

Я делаю вдох, но не успеваю ничего сказать, как дальше события разворачиваются с непредвиденной скоростью.

Мой папа, мужчина за шестьдесят, вдруг демонстрирует чудеса реакции. Спринтерским рывком, которому позавидовал бы любой легкоатлет, он хватает телефон со стола, сбивая пустую чашку, огибает Люду по дуге и пулей вылетает из кабинета в коридор.

Мы с сестрой даже моргнуть не успеваем, как раздается хлопок двери и характерный щелчок задвижки.

Великий создатель чемпионов забаррикадировался в санузле.

— Серьезно? — Люда медленно поворачивается ко мне. Ее идеальная бровь уползает куда-то к линии роста волос. — Стратегия глухой обороны в фаянсовом бункере?

Мы подходим к двери туалета. Из-за нее доносится сдавленный, панический полушепот отца:

— Империя уже рухнула! Девки все узнали, Коля! Катька, Людка... Они меня к стенке приперли! Про Марка! Про Стратега! Узнали, что это я заказал его избиение в подворотне!

Я прикрываю глаза. Слышать это признание из-за двери туалета — это какой-то новый уровень сюрреализма.

Отец еще что-то бормочет в трубку, потом повисает тишина.

— Папа, — Люда стучит костяшками пальцев по двери. — Выходи. Заседание трибунала продолжается. У нас нет времени ждать, пока ты смоешь остатки своей совести.

— Оставьте меня в покое! — доносится глухой, обиженный голос. — Мне плохо! У меня тахикардия! Я требую адвоката и что-то от сердца!

— Я сейчас вызову людей, — невозмутимо чеканит Люда. — Они выпилят дверь болгаркой. А заодно я позвоню знакомым журналистам. Представляешь заголовок: «Легендарный тренер прячется от правосудия на унитазе»? Выходи, пап. Мы все равно никуда не уйдем.

Но так быстро выманить папу из укрытия не получается. Он просит его оставить. Говорит, что он в печали и у него прихватил желудок.

Но все же спустя минут тридцать мы слышим звук спускаемой воды и щелчок замка.

Дверь приоткрывается. Отец выглядит жалким. Он ссутулился, избегает нашего взгляда и протискивается мимо нас обратно в кабинет, тяжело падая в свое кожаное кресло.

— Вы ничего не понимаете в большом спорте, — вдруг заявляет он, глядя в пол. В его голосе появляются нотки упрямства. Он решил защищаться нападением. — Вы, бабы, судите своими мерками! А там — борьба на выживание! Это игра, и она идет не только на ринге! Это бизнес! Спортивный менеджмент, если хотите!

— Менеджмент? — я скрещиваю руки на груди. — Нанимать отморозков с арматурой — это теперь называется менеджмент?

— Да! То есть... нет! Тот случай с Тарановым — это была крайняя мера! Ошибка исполнителей! Я им просто сказал припугнуть, чтобы он снялся с боя! Руку, ногу сломать, ничего серьезного, — отец машет руками, распаляясь. — Но в остальном — я все делал ради семьи! Ради Коли! Знаете, как тяжело продвигать бойца? Где-то надо договориться. Где-то подмазать нужных людей. Где-то предложить противнику правильный гонорар, чтобы он в пятом раунде лег и не отсвечивал! Все так делают! Абсолютно все!

Мы с Людой замираем. В кабинете повисает звенящая тишина. Мама, стоящая у окна, тихо ахает и прикрывает рот рукой. Она вообще за это время не произнесла ни слова.

— Что ты сейчас сказал? — мой голос садится до шепота. Я делаю шаг к столу. — Лег в пятом раунде?

Отец осекается, понимая, что в порыве самооправдания сболтнул лишнее. Он судорожно сглатывает.

— Пап, — Люда опирается руками на столешницу, нависая над ним. В ее глазах плещется чистое, неразбавленное отвращение. — Ты хочешь сказать, что не только искалечил конкурента, но еще и покупал Коле бои? Платил противникам, чтобы они проигрывали?

— Это... тактические инвестиции! — бормочет отец, вжимаясь в кресло. — Я берег Колю! Он талант, но иногда... иногда нужен гарантированный результат! Таких боев было всего два! Ну, может, три... Мелких. А крупные он сам тянул! Честно! Я просто страховал!

Его глаза бегают, он старается на нас не смотреть. Врет. Пытается выкрутиться.

Мне становится физически дурно.

— То есть весь этот миф о Несокрушимом Молоте, — я обвожу рукой его кабинет в плакатах, — Это просто купленный цирк? Ты вырастил не чемпиона. Ты вырастил выставочного пуделя, которому покупал медали.

— Замолчи! — огрызается отец. — Вы жили на эти деньги! Вы жрали икру за счет моих инвестиций!