Кромешник. Том 3 (СИ) - Wismurt Dominik - Страница 42

— Даже так, — протянул я задумчиво.

— Просто у меня очень высокая степень эмпатии, но не по отношению к людям.

— О-как, интересно, но ты не ведьмак.

— Не в полном смысле этого слова.

Ещё раз присмотрелся к Куницину. Действительно, мужчина ведьмаком не являлся, но что-то в нём имелось, то — что отличало его от обычного человека и эмпатия здесь была не при чём.

Ладно, с этим разберусь позднее.

— М-да, хреново с такой-то чувствительностью. Почему не дистанцируешься? Зачем в архиве целыми днями пропадаешь?

— Так жалко её. Я уже давно выяснил, что за призрак у нас завёлся. Может, моё присутствие облегчит Анне страдания. Вдвоем ведь не так тоскливо.

— А то — что она у тебя энергию тянет, это так… ерунда? Артем Павлович, ты себя в зеркало видел? Краше в гроб кладут.

— Я не тяну, — тихо всхлипнув, возразила Навья, — Он сам делится, чтобы я могла, — она запнулась, — чтобы мы могли быть вместе с сыном.

— Я добровольно, — упрямо поджал губы Куницин, — Должен же кто-то ей помочь.

— Помог, — проворчал я, — Ещё полгода и хладный труп.

— Не правда, — не согласилась со мной призрачная женщина, — Я мало беру, совсем чуть-чуть, он же не жалуется.

— Анна, — произнёс я спокойным, ровным тоном, — Ты знаешь, кто я, а значит, понимаешь, что пришёл я сюда не просто так и не уйду, пока не закончу дело.

— Дело? Я и мой сын для тебя всего лишь дело, Кромешник? — Навья ощерилась, злобно сверкнув глазами.

Покачал головой, замечая слишком резкие перепады настроения, типичные для призраков, долго находящихся в Яви, потевших надежду и утонувших в своем горе. Я чутко ощутил, что Анна Бокарева была на грани сумасшествия. Нужно было действовать немедленно, пока она не потеряла связь с реальностью.

Призрачная женщина посмотрела на меня с липкой, давящей усталость во взгляде и откровенной злобой.

— Ты пришёл забрать моего сына, — процедила она сквозь зубы, — Не отдам.

— Ты не права. Я пришёл отправить тебя к твоему сыну, туда, где вы будете вместе, — поправил Навью, пытаясь донести до неё свои слова, но та не хотела ничего слышать.

— Мой сын тут! Вот он, совсем рядом, — Навья погладила темную дымку, оформившуюся в неясный силуэт ребёнка, который то проявлялся сильнее — то совсем пропадал.

— Это всего лишь слепок, я ведь уже говорил. Его душа практически ушла в Навь, отпусти, ты только мучаешь собственного сына.

— Я… — Навья прикрыла глаза, не в состоянии смириться с происходящим, а я подумал, что будет очень трудно убедить Анну уйти добровольно.

В это же время у меня над головой прозвучал звонкий старческий голос:

— Ну, и что ты тут устроила, неразумная девка! — призрачная княгиня Голицина висела под потолком, и уперев руки в бока, с осуждением глядела на Бокареву.

— Пошла вон, старуха, — прошипела Анна, сжавшись вокруг дымного силуэта ребёнка, как наседка над яйцом, — Не твоё дело.

— Моё, ещё как моё, — фыркнула княгиня, плавно спускаясь ниже, подол её призрачного платья раздуло иллюзорным ветром, серебристые кружева зашуршали, будто настоящие, — Пока я здесь, ты — моё дело. Я, между прочим, уже целый пансион из таких, как ты, в Навь выпихнула, и все, заметь, потом благодарили. Правда, уже оттуда.

Ничего себе, Наталья Петровна даёт, врёт и не краснеет.

Анна зло усмехнулась, но в этой усмешке прозвенела усталость.

— Благодарили? Как же, не поверю ни единому слову. Само-то чего не ушла, раз там так хорошо?

— Уйду, когда придёт время, а пока у меня контракт, вот с ним, — Голицина указала костлявым пальцем в моём направлении.

— А мне плевать, — опять начала злиться Анна, прижимая к себе маленький дымчатый силуэт, — Я его никому не отдам: ни тебе, ни ему, — она кивнула в мою сторону, — ни вашей Нави.

— Ох, дура, — ласково, почти нежно произнесла Голицина, и от этого «дура» воздух вдруг стал холоднее, — Да он-то как раз и ушёл уже. Ты чего здесь держишь? Тень от свечи, когда огонь давно задуло. Трясешься над тряпичной куклой, воображая, что она ещё дышит.

— Врёшь! — Анна вскинула голову, — Я его чувствую. Он зовёт меня. Мой мальчик…

— Чувствуешь, — княгиня снисходительно кивнула, — Конечно, чувствуешь. Любовь вещь упрямая, цепкая, её даже смерть уничтожить не может, да и он тебя чувствует, но только не тут, а там, — Наталья Петровна мотнула головой куда-то в темноту, — А ты, горе луковое, за шиворот его хватаешь и назад тянешь, как в болото.

Анна тряхнула головой, тени в волосах клубами разлетелись по углам.

— Если мы уйдем, его заберут. Он окажется один. Он испугается…

— Испугается? — княгиня издевательски вскинула бровь. — Чего? Тепла? Памяти рода? Тех, кто его там встретит? Да и не будет он один, сколько раз повторять, вместе останетесь.

Я, конечно, не был уверен в правдивости слов Натальи Петровны, но хотел надеяться на лучшее.

— Посмотри на это, — Голицина щёлкнула прозрачными пальцами.

Воздух вокруг дымного силуэта ребёнка дрогнул. Муть, из которой он был соткан, на миг посветлела, и Анна невольно ахнула, увидев как на месте темноты мелькнул иной свет: мягкий, тёплый, манящий. Тень мальчика дрогнула и потянулась туда.

— Уа-ааа! — Анна взвыла, словно её саму начали рвать на части, и кинулась вперед, пытаясь перекрыть свет, затягивая его собой, своей тоской, страхом и болью. Свет померк.

— Вот, вот, — устало протянула княгиня, — Видала? Он тянется туда, где хорошо, а ты каждый раз влезаешь, как базарная клуша: Не пущу! Моё!

Анна вздрогнула, скривилась, будто её ударили.

— Я делаю всё, что могу…

Я внимательно наблюдал, не вмешиваясь в разговор двух призраков, заодно повернулся к Куницину и приложил палец к губам, тем самым показывая, чтобы он молчал.

Артём Павлович никого не видел и не слышал, но понимал и чувствовал, что сейчас происходит что-то очень важное.

— О, началось, — княгиня закатила глаза, — Делаешь что можешь? Прямо сейчас, ты его мучаешь. Ты хоть понимаешь, каково душе, когда её тянут в разные стороны? Там зов, покой, твои предки руки протягивают, а здесь ты, с воплями и слезами, вцепилась как клещ, не пускаешь. Сколько раз ты его уже дёрнула назад, а?

Анна замолчала, только плечи у неё опустились и мелко задрожали. Кажется княгине Голициной удалось достучаться до безутешной матери.

— А знаешь, что бывает с такими детскими душами, если их долго рвать на части? — Наталья Петровна решила закрепить успех и добить Бокареву своими рассуждениями, — Они ломаются, вместо светлой души твой мальчик станет непроглядной тьмой, без памяти, без имени. Ему не будет места ни в Нави, ни в Яви, он навсегда останется между ними. Тебе этого надо?

На Кромке, — отчётливо понял я, — Только вот откуда у Голицной подобные знания, если она триста лет безвылазно сидела в своей усадьбе и не казала оттуда своего длинного носа?

— Нет… — прошептала Навья совсем по-человечески, — Я хочу Сашеньке только самого лучшего.

— Так отпусти, — хищно ухватилась за её шёпот призрачная княгиня, — Разожми объятия и позволь ему уйти, и сама отправляйся следом. Тебе тут не место, Анна. Ты давно умерла, просто не хотела с этим смириться и сыну не даёшь, даже не сыну, а жалкому, бледному подобию его души, слепку, в котором от разума практически ничего не осталось.

Навья сжала губы в тонкую линию.

— Я не могу. Если я разожму объятия, он уйдет и забудет меня.

Голицина громко расхохоталась, звонко, почти весело, но в этом смехе я почувствовал презрение.

— Трусиха! Забудет? Вы только послушайте её, — княгиня обернулась ко мне, будто искала поддержки, — Она, видите ли, думает, что память — это её мёртвая хватка, дурочка. В Нави помнят всех, даже тех, кого стыдно вспоминать. Там твоя бабка знает имя своей прабабки, а та — ещё дальше. Ты думаешь, там не найдут место для маленького мальчика и его матери? — голос Натальи Петровны смягчился, но не потерял ехидства, — Если, конечно, мать у него не настолько упрямая, чтобы зависнуть в Яви, а потом превратиться в нечто неуправляемое, которое подлежит уничтожению, без права на перерождение. Ты на себя посмотри. Ты кого и что защищаешь: ребёнка или своё право страдать? Тебе нравится это чувство, да? Сидеть тут, прижимая к себе дым и реветь, потому что в обратном случае, придётся признать, что твоя земная жизнь кончена.