Симбионт 2 (СИ) - Гуминский Валерий Михайлович - Страница 16

Гнездо паука

— Ты мне… обещал, отец, — с трудом шевеля губами, бросил укор Григорий, когда Шуйский зашёл в комнату проведать сына. Слуга, ставивший на поднос грязную посуду после обеда, поклонился князю.

— Выйди, — бросил канцлер, и слуга мгновенно испарился из личных покоев младшего Шуйского. А сам, тяжело ступая по ковру, подошёл к креслу, положил руку на тщательно причёсанные волосы сына. Постоял так с полминуты, направляя толику своей энергии по невидимым глазу каналам, насыщая ауру Григория, удерживая, таким образом, едва теплившуюся жизненную силу в «бракованном» клоне.

Закончив короткий сеанс, Александр Александрович отыскал взглядом стул с высокой резной спинкой, присел на него и закинул ногу на ногу. Обхватив колено пальцами рук, пристально и с горечью посмотрел на нервные тики сына, которые стали очень частыми в последнее время.

— Да, я тебе обещал новую жизнь, новое тело и излечение от болезни, — проглотив комок в горле, ответил Шуйский. — Но слишком понадеялся на тех, кого так щедро кормил и защищал. Они подвели нас: тебя и меня.

— Ты… их убил, — негромко бросил Григорий, вдруг однажды переставший произносить длинные фразы. Это тоже было следствием неудачного переноса измождённой неведомой болезнью души в новое тело, куда лучше прежнего, крепкое и ладное. Ему тяжело давалась речь, а умственные способности неуклонно снижались. Но физически сын чувствовал себя великолепно.

— Нет, Гриша, не убил, — возразил Шуйский. — Наказал страхом. Теперь они каждый день учатся правильно произносить слова и выразительно читать большие тексты, чтобы в следующий раз не запнуться на какой-нибудь мелочи. Я им даже декламатора нашёл. Представляешь? Чтение гримуаров требует очень серьёзной подготовки. Оказывается, наши болваны-чародеи едва букварь одолели.

— Смешно… — без улыбки на лице ответил Григорий.

— Сынок, я обещаю тебе: лекарство будет найдено, — канцлер говорил уверенно, чтобы не дать своему отпрыску окончательно впасть в депрессию. — Мои люди разъехались по всей Империи только с одним заданием. И они его выполнят. Пусть не завтра, не через месяц, но привезут панацею. И мы снова спустимся к Алтарю.

— Хорошо, подожду, — кивнул молодой человек и, не мигая, уставился на канцлера бесцветными глазами, хотя они у него раньше были тёмно-серые. Но самое худшее, что в них увидел Шуйский — ненависть. Самую настоящую, незамутнённую никакими иными эмоциями, ненависть. Где-то в глубине покалеченной души сын осознавал, что с ним сотворили, но не мог свести разрозненные клочки памяти в единую картину. Возможно, Григорий помнил свою смерть и пробуждение, когда счастливое ожидание новой жизни сменилось ужасом реальности. — Я… не умру?

— Нет, — как ни странно, канцлер осознал глубину вопроса. Сын, кроме ненависти, испытывал страх, что отец недрогнувшей рукой отправит его на смерть, окончательную и бесповоротную. А жить хочет любое существо, даже покалеченное и страдающее от боли. — Скоро ты опять будешь посещать молодёжные клубы, танцевать, знакомиться с девушками… Надо потерпеть.

— Я… потерплю, — Григорий закрыл глаза. — Уйди…

Резкие перемены настроения тоже была следствием неудачного ритуала. Шуйский кивнул и стремительно вышел из комнаты, пропахшей безнадёжностью, злобой и бессилием. У канцлера даже мысль мелькнула, не прекратить ли мучения сына навсегда? Достаточно одного укола и подержать тело в холодильнике несколько дней. И всё.

Но потом встряхнулся, мысленно обругал себя и надавал пощёчин. Вышло забавно, зато мысли сразу потекли в нужном направлении. Он заглянул в столовую, такую огромную, что здесь можно было организовать танцевальную студию с зеркалами, подошёл к высокому шкафу, в котором находились лучшие сервизы для торжественных обедов и ужинов. Мейсенский фарфор середины девятнадцатого века вполне прилично чувствовал себя в компании с кофейным набором «Леможе» из Франции; лаконично-строгий столовый сервиз завода Кузнецова начала двадцатого века уживался с японским чайным сервизом из фаянса, расписанным золотом.

Не эта красота сейчас интересовала канцлера. Хотелось выпить, чтобы сбить тяжёлую накипь боли и отвращения после разговора с Григорием. Открыв нижнюю дверцу шкафа, он достал с полки початую бутылку коньяка и налил чуть ли не половину пузатого стакана. Отмахнулся от вопроса горничной, появившейся следом, не нужно ли господину что-нибудь закусить: сыр, лимон, шоколад? Александр Александрович, или Сан Саныч, как его называли все, кто жил в этот доме (кроме детей и жены, конечно же), сейчас хотел выхлестать дорогостоящий напиток, ощущая его будоражащую крепость, не портя вкус закуской.

— Папочка! Ты дома! — звонкий голос от парадного застиг его врасплох. Шуйский едва успел обхватить стакан сверху своей широченной ладонью, как очаровательный вихрь в гимназической униформе с белым кружевным фартучком едва не врезался в него, обдав тонким запахом духов с ароматом средиземноморского бриза и душистых тропических цветов. Младшая дочь — его поздняя радость — вернувшаяся с учёбы, едва не сбила мужчину с ног и прижалась к груди.

— Тихо-тихо, — улыбнулся Шуйский, гладя свободной рукой густые русые волосы младшей дочери, такие шелковистые и уложенные в красивую «уставную» причёску. — Конечно я дома. Где мне ещё быть?

— На заседании думских фракций, где же ещё, — задрав голову, девушка посмотрела на отца и нахмурила брови, превратившиеся в две тонкие стрелочки, сошедшие к переносице. — И с чего пьёшь натощак? Упрямая оппозиция запорола нужный закон?

— Наташка, прекрати копировать свою бабку, — хохотнул канцлер. — Такая же любительница схватить за руку и не дать простимулировать мозг хорошим напитком.

— Коньяк не поможет, — повела носиком Наташа — очаровательная барышня семнадцати лет, с чуточку скуластым лицом и светло-матовой кожей, которую даже летний загар не трогал. Зато зимой нежно-пунцовый румянец на щеках девушки, когда она гуляла по улицам Москвы, неизменно приковывал внимание молодых людей. За спиной её называли Снегуркой, но чаще всего Ледяной Принцессой. Потому что никому из юношей-аристократов она не давала возможности даже просто пройтись под ручку, не единым намёком не показывала, что ей кто-то интересен. И это несмотря на живой и весёлый характер. Действительно, Снегурка умела очень быстро превращаться в неприступную Ледяную Принцессу.

Наташа была папиной дочкой, любимицей семьи, а братья за любой косой взгляд в её сторону или неудачную фразу могли и кости переломать нахалу. Дмитрий и Костя отличались невероятной физической силой, а наличие магического Дара «земли» и вовсе делало их опасными соперниками на дуэли. Фехтовальщиками княжичи Шуйские слыли отменными. Григорий до своей болезни тоже спокойно мог встать в один ряд с братьями. Канцлер, впрочем, и сам раздавливал своей ладонью гранитные голыши, стоило только добавить в руку Силы.

— А что поможет? — поинтересовался Александр Александрович, наблюдая за тем, как дочка сбрасывает туфельки с ног и смешно подпрыгивая, напяливает тапочки с забавными мохнатыми помпончиками.

— Тонизирующие настойки от бабушки, — показала язык Наташа. — Но ты же их не пьёшь! Подожди!

Девушка вдруг замерла, на её лицо как будто тучка набежала.

— Ты с Гришей разговаривал?

— Заходил к нему, — подтвердил Шуйский.

— Ну, зачем? — вздохнула дочка. — Или у тебя появились хорошие новости насчёт лекарства?

Младшенькая не знала, каким образом жёсткий и местами жестокий отец хочет вылечить Григория. Ей говорили, что существует некое лекарство, где-то в глубинных районах северного Китая, но добыть его у горных монахов чрезвычайно трудно. Слишком высокую цену они требуют, и это вовсе не деньги и не золото. Считать Наташу наивной девочкой было бы весьма недальновидно. Всё-таки княжна догадывалась, какие ритуалы проводит отец подле Алтаря, и какую стратегическую цель преследует. Страшилась этого и старалась закрыться в раковине неведения. Потому что умом понимала: перераспределение магических артефактов в пользу старой аристократии не пройдёт бесследно для империи. Промышленники и торговцы, обладающие Оком Ра, не дадут так просто обокрасть и уничтожить себя. Начнётся гражданская война, в которой погибнет много простого народа. Одарённые в большинстве своём выживут, потому что у них есть чем защищаться. Но бог войны соберёт свою жатву без труда.