История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 9

– У-у-у, – выл Кузьма страшным воем, перечисляя все беды, свалившиеся на наши с ним головы за последнее время.

Ульяна побелела, плечи опустились, о пол ударилось что-то глухо, запахло кислой капустой. А ещё запахло страхом. Женщина дышала так, словно боялась вдохнуть лишнего воздуха из этого дома. Глаза её бегали по моему лицу, как две беспокойные букашки, врисованные фломастером в овал лица.

– Они за мной иду-ут. В окна глядя-ат, серой пахнет, мясом палёным и волосами, – прохрипела я. А Кузьма завыл с хрипом, потому что горло он точно сорвал своим ором.

Ульяна подскочила, табурет полетел на пол, а когда она развернулась, чтобы бежать к двери, перелетела через него, подскочила, подбирая подол, но тут же грохнулась в таз, который я не успела убрать. Проревела коровой: «Ма-мочки-ии», судорожно вздохнула, с трудом встала и, забыв про упавшую шаль, вылетела из домика.

В полной тишине мы лежали с оставшейся открытой дверью минут пять. А потом так захохотали, что залаяли на улице собаки.

На следующее утро Ульяна прислала к нам девушку с кухни. Она нас и разбудила, легонько постучав в дверь. Я вздрогнула и проснулась. Накинула на плечи одеяло и спросив кто там, открыла.

– Я это, хозяйка, Мария! – голосок принадлежал высокой, тонкой и подвижной, как веретено, девушке лет семнадцати-восемнадцати.

– Чего в такую рань? – я обернулась и посмотрела, не разбудили ли мы мальчика. Он, слава Богу, спал. Ну, хотелось мне сделать его жизнь полегче, поприятнее. А то всё детство всмятку.

– Вы… не умерли? – девка вылупила на меня глаза-озёра и громко сглотнула.

– Ну, не принимает меня пока земля-матушка, отвергает, как видишь. Проснулась сегодня снова. Ты чего пришла? – шептала я и одновременно выталкивала раннюю гостью на улицу.

– Ну-к, проверить и пришла. Малёнка чтоб не испужался, коли найдёт мать холодной.

На улице было зябко и сыро. Туман наползал со стороны леса и нёс в себе запахи молодых трав, прелой прошлогодней листвы.

– Слушай, Мария, а про Кузьму ты сама забеспокоилась или Ульяна велела? – спросила я, кутаясь в одеяло.

– Сама, да и Тимофей велел присматриваться к этой… Ульяне. Он вчера сказал, что вы здоровёхоньки. Но не велел открываться барыне. Мы от радости вчера даже песни пели. А эта вечером пришла от вас и говорит, мол, всё, оттопали ножки вашей барыни, душу отдаёт. Кое-как утра дождалась, чтобы самолично проверить, – она вынула из-за спины что-то тяжёлое, завернутое в полотенце. – Вот поешьте, а Кузьку воровать не пущайте нынче. Харитоновы своих поставили на скотном дворе.

– А одежду ты можешь из дома нам принести? Обувь и, может, чего ещё? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Не-ет, в доме у них свои люди. Наши на кухне только, да я в прачках. Кухарка думает, что и её скоро выгонят, – грусти в словах Марии было так много, что она опустила глаза в пол.

– Спасибо за это, – я забрала котелок в грязном платке и направилась в дом.

– Мы за вас молимся, Алла Кузьминична. Все молимся, словно желая доказать, она размашисто перекрестилась и поклонилась в пояс.

– Помогать мне, значит, думаете? – уточнила я, улыбнувшись.

– Конечно, все будем помогать! – с придыханием ответила Мария.

Когда она ушла, я тихо пробралась обратно в нашу нору, оделась, обулась и принялась топить печь. Сморщенные варёные клубеньки прошлогодней картошки, кусок соленого сала и пара ломтей хлеба в котелке заставили желудок заурчать. К урчанию примешивалось ощущение тяжести. Наверное, результат после отравы, которой Аллу пичкали.

Я очистила и съела две картошины прямо холодными. Боль отступила.

Когда тонкие, нарубленные накануне Кузьмой дровишки превратились в угли, нарезала сало, разложила на сковороде, а поверх кругляшами нарезала картошку. Сунула в печь, с помощью ухвата подняла внутри и поставила прямо на жар.

Так делала подруга бабушки, к которой мы ездили летом в гости. И я, ребёнок, которого от жиринки в супе начинало тошнить, съедала это блюдо подчистую, да ещё и хлебом вымакивала. Оттого, наверное, и не стала тонкой и звонкой.

Кузьма проснулся ровно в тот момент, когда я вынула из печи сковороду: шкворчащую, разливающую по нашему домику такие ароматы, что и сытого можно ещё раз накормить.

– А меня чего не дождалась? – недовольная мордашка одевающегося Кузи внимательно следила за моими движениями. – И где научилась этому? Ты же кроме пялец да иглы в руки ничего не брала, – закончил он почти шёпотом.

Я поняла, кого он мне напоминает. Брюзжащего старичка, привыкшего делать всё ладно и годно. Такие, как правило, сами мастера на все руки и от других ждут того же.

– Позавтракаем, соберёмся и Тимофея надо найти, – я ела медленно, в отличие от Кузи. Тот метал горячие куски в рот, потом долго и упорно гонял их между щеками, издавая соответствующие звуки. Хотела напомнить, чтобы не торопился, но решила и сейчас немного придержать коней. Будет у нас ещё время на воспитание.

– Зачем Тимофея? – мальчик поднял на меня удивленные глаза.

– Поедем в… – я замерла, потому что даже не представляла, где мы находимся и куда ехать к нотариусу или кто там заведует нашими делами. – А как город называется?

– Город? – удивленно спросил Кузя и уставился на меня. Но потом, видимо, вспомнил, что у матери с головой беда, и продолжил: – Усадьба в селе Калиновое. А до города часов шесть пути, – он явно повторял чьи-то слова, потому что ребенок его возраста сам ещё не может так коротко сложить всю информацию в одно предложение.

– Вот в город мы и поедем. А город какой? – уточнила я.

– Николаевск – город, матушка, да только Ульяна ведь узнает, и Тимофею не поздоровится, и тебе. Раз она считает тебя умирающей, может, пусть так и будет? А я сам могу добраться до того господина нотариуса. Найду и привезу! – важно ответил Кузя и вернулся к картошке.

– Нет уж, братец. Ты ещё мал по городам шляться. Да и сколько тебе добираться туда и на чём? – я заметила, что он хотел возразить, но сказать ничего не дала.

Тимофей пришел сам, когда на улице замычали коровы, бренча колокольчиками.

Я рассказала ему о вчерашней гостье и попросила привезти нотариуса. Тот почесал голову и свёл свои кустистые брови.

– Не понравится это Харитонову, ой, не понравится, барыня, – сквозь зубы ответил он и присел на табурет. Ровно туда, где сидел вчера.

– Нравится – не нравится, а ехать надо, Тимофей. Лошади, поди, тоже ещё наши в усадьбе? – спросила я.

– Ваши пока. Документы готовятся. Вроде как через пару недель только все подписать хотели и деньги передать.

– Ну вот. Скажи, мол, я за ним послала. Хочу перед смертью все скорее оформить, – я поторопила Тимофея, чтобы сегодня-завтра хоть что-то решилось.

К обеду с видом кормильца и добытчика Кузьма принес в дом курёнка. Ощипанного уже, но явно сегодня забитого.

– А если бы тебя поймали? – спросила я, борясь с разгорающимся внутри педагогическим огнём.

– А и что? Раз кони наши пока, то куры подавно. Не голодать ведь. А ты все здоровее выглядеть стала. И щеки не белые. Суп надо варить. Мария перед обедом капусту кислую принесет. Вот нам и щи! Меня они не тронут, матушка. Да и Ульяна вчера сама суп свой поганый разлила, – он имел аргументы, казалось, на всё.

– А тебе семь-то уже исполнилось? – спросила я.

– Осенью только, – взгляд его снова приобрел частичку той горечи, которую он теперь нёс в себе с потерей матери. Той матери, которая знала о дне его рождения, кормила и нянчила его, ласкала.

– Хорошо, Кузенька, сварим суп, как ты хотел. Мне бы прогуляться хоть по саду. Надоело дома сидеть. Но боюсь, Ульяна увидит.

– А она после обеда вместе с детками спать заваливается. Тогда и можно. Как же я рад, что ты выздоравливаешь, как рад! – он бросил курицу на стол и, подбежав ко мне, обнял с такой силой, что я чувствовала, как дрожит каждый маленький мускул в его руках.