История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 7

– Алла Кузьминична… – начал Тимофей, его голос был низким и хриплым. – Сначала он уговорил тебя подписать доверенность на управление делами. Мол, чтобы ты поправилась спокойно, а он за всем присмотрит. Он твой старый друг, и ты ему верила… Тогда это вроде как правильно было…

Я усмехнулась. Логичным! Как же.

– А потом? Он же не остановился на этом, верно? Доверенность – это только затравка. Что дальше? Земли? Усадьба? Не томи! – стараясь не командовать, а именно просить, выпалила я.

 Тимофей помолчал, словно собираясь с духом, а потом прошептал, глядя на свой скомканный картуз:

– Все земли, что не были ещё у него в аренде… он уговорил тебя продать. Почти всё. За сущие копейки. Ты ведь тогда подписывала, что подсовывали, даже не читая… А он говорил, что это для твоего же блага, чтобы долги оплатить, что твой муж накопил. И деревни наши… тоже почти все отошли. Осталась только… только усадьба да Погибаевка. Пока не выкупил.

Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Мое «спокойствие» оказалось очень дорогим.

– Значит, дом ещё наш… – пробормотала я скорее для себя, чем для него, пытаясь переварить услышанное. – Ну что ж, это уже кое-что. Хоть крыша над головой есть. И значит, у нас есть шанс. Тимофей, расскажи мне всё в подробностях. Какие земли? Какие деревни? И самое главное, как он это провернул? Были ли свидетели? И что значит «погибаевка»? Что вообще происходило в усадьбе, пока я была "не в себе"?

Тимофей полностью подтвердил рассказ Кузьмы, но и добавил достаточно того, что мальчишка не знал: есть поверенный, у которого мы подписывали все документы, есть те самые документы у меня, есть Погибаевка – деревня, что осталась за нами.

Судя по названию, ничего хорошего от нее я не ждала. Хорошо хоть не Умираловка! Погибаевка как-то ещё путает мозг, потому что похожа на Огибаевку.

– А чего это Харитонов с усадьбы не начал? – задала я вопрос нашему цыгану.

– Есть какая-то заковыка там, барыня. Вы говорили, что скоро дело решится, тогда и усадьбу с рук долой.

– А ребенка я куда собиралась деть? Сама где жить хотела? – чуть ли не выпучив глаза, спросила я управляющего.

– Кузьму обещал купец пристроить, мол, выращу не хуже своих, а вы, барыня, так по мужу горевали, что и жить не хотели, – я заметила, как Тимофей снизил голос, тайком поглядывая на Кузьму, старательно запихивающего ящик с документами обратно под свое ложе. Даже он понимал, что поступок моей тезки – бред сивой кобылы.

– Хорошо, дружок. Это время прошло. Теперь мы с вами как одна семья, и зуб даю: что смогу, ворочу обратно. Ты не говори никому обо мне, о разговоре нашем, о том, что я вылечилась. Пусть думают, что я всё слабее и слабее. И ничему не удивляйся, хорошо? – я не знала, стоит ли ему доверять, но то, с какой жалостью он смотрел на Кузьму, не давало шансов страху свить внутри клубок и начать управлять мной.

Тимофей кивнул и, выдохнув, встал. Когда дошел до порога, обернулся и серьёзно, то ли по-отечески, то ли просто, как человек, дающий хороший совет, пробормотал:

– Мальчишка всё ради вас, барыня, делает, не мне лезть в ваши дела, да только… коли вы снова заумираете, не отдам я его Харитонову. Сам с ним уйду. Не в масле жить будет, но и горя не узнает больше.

– Не заумираю, Тимофей, обещаю, – уверенно ответила я. А потом вдруг в голове возник вопрос: – А они сами нам никакой еды не дают?

– А как же, матушка, – на табурет рядом со мной влез Кузьма, – вечерами сама Ульяна Харитонова нам супца несет. Только вот я опосля него сплю как убитый. Поэтому есть не стал. А тебя кормил, думал, сил наберешься, поскорее оздоровеешь, – вставил мой неожиданно появившийся в жизни сын.

– Правду говорит Кузьма: вечерами сама Ульяна приходила, кормила тебя, переодевала… – добавил Тимофей.

– Прямо переодевала? – я подумала, что это до какого состояния должна была дойти женщина, чтобы ее переодевать приходилось. И суп, значит, снотворный.

Ежели нам что-то навроде мышьяка подсыпали или что в это время пользуется популярностью у убийц, он вроде как долго может держать человека живым, но все будут видеть, что болен.

– Иди, Тимофей. Повторю: ни слова обо мне. Не приходил ты сюда! – наказала я управляющему и осмотрелась.

– Матушка, а? Матушка… – Кузя наклонился ко мне, припал огненной своей головёнкой к моему плечу и сказал такое, отчего у меня волосы на спине зашевелились: – Вижу, что ты не матушка, другой кто-то. Хоть бы ангел это был в ней. Да кто бы ни был, только не уходи больше, ладно? А то сил моих больше нет, – и заревел так громко, так по-настоящему для его возраста, так обычно и привычно моему взгляду, что я улыбнулась.

 Ведь ему сейчас и правда в таком положении не пироги печь полагается, а белугой выть. Я встала с табурета и взяла мальчика на руки. Он обвил мою шею руками и продолжал реветь.

Осторожно сделала несколько шагов до своей кровати, присела и начала его качать, приговаривая:

– Я, я твоя мама, я всем сердцем это чувствую, люблю тебя, маленький, люблю, Кузенька. Да только не помню ничего, что было до сегодняшнего утра. Память начисто отшибло. Может, от болезни, а может… – я замолкла, решив не упоминать о ядах, потому что чувство справедливости и любви к родительнице может нанести куда больший вред этой разбойничьей семье, нежели экстравагантная добавка к щам.

Я качала его, мяукала какую-то песенку, застрявшую в голове с моего детства, и, чувствуя тепло этого маленького, уставшего и настрадавшегося тельца, испытывала покой. Покой! Дотоле незнакомое мне спокойствие и ещё какое-то ощущение гармонии, словно мы с ним две детальки пазла. И вот эта поза, в которой я его сейчас держу, вместе превращает нас из бумажных пробивок в твёрдый камешек.

Он заснул, а я ещё долго, до боли в спине и в слабых руках держала его на весу, рассматривала веснушки на щеках, губы бантиком и маленькие ушки. Потом аккуратно уложила, накрыла своим одеялом и, закрыв дверь на запор, решила начать уборку.

Всегда у меня уборка в доме провоцировала уборку в голове. Всплывали таким образом совершенно неожиданные идеи, или ситуация начинала видеться с иной стороны.

А придумала я за это время вот что: открываться, что голова пришла в норму, не стану, но и есть попрошу оставлять, мол, позднее съем, Ульяну разгляжу, может, чего повыспрашиваю. Хоть она тоже, верно, не дура, да ведь понимает, что жизнь моя на волоске держится.

 Суп-то ведь не сам Харитонов варит! А ещё мои помощники сообщили, что сама теперь трётся на кухне. Вот, наверное, и отливает из общего котла, да по пути сюда добавляет мне секретного ингредиента.

Когда проснулся Кузьма, я обдумала, как быть уже и с тем поверенным. Вероятно, это нотариус. Попрошу ”благодетельницу” позвать его ко мне, мол, хочу сыну письмо написать прощальное. Не должна она меня ни в чём заподозрить. Если поможет с этим, за одно и на стряпчего посмотрю. Хорошо бы человеком оказался достойным, а коли нет, придется помощи искать.

– Вот это я поспа-ал! – потянулся мальчонка, и будто не было того плачущего малыша: к нам снова вернулся деловитый внимательный мужичок. – А ты и уборку сделала сама?

– Конечно. Нам тут недолго осталось, но не в грязи же жить, правда?

– Правда. У нас дома так чисто было, что я здесь первое время, пока мыться не научился, грязный ходил.

– Ну, мытье у нас с тобой на вечер запланировано. Как Ульяна эта уйдет, мы воды нагреем, намоемся, постель чистую постелим! – защебетала я воодушевленно.

– А взять-то её где? – он свел брови и глянул на меня, как на дурочку.

– Ты, как Харитонова придёт, скажи ей, что постель чистую надо, мол, мамка просила, чтоб умирать на свежем, – ответила я, планируя говорить с ней без Кузьмы.

– А ты ведь не будешь умирать? – замер он.

– Нет, конечно! Ты чего?! Мы же договорились: я притворяюсь, что все ещё болею, чтобы они ничего не заподозрили. Так побольше узнаем. Надо торопиться, Кузенька.