История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 3

***

Паника – дело для дилетантов. Я, Алла Кузьминична, в девичестве и до седых волос оперативник по делам несовершеннолетних, панике не поддавалась. Я ее организовывала.

Мысли, до этого скакавшие в голове, как блохи на бездомной собаке, вдруг выстроились в ровную шеренгу. Я вспомнила, как после распределения девчонкой из глухой деревни приехала в свой городишко. Он тогда показался мне целым мегаполисом с двухэтажными домами и настоящим асфальтом! И я, вчерашняя студентка, окунулась в эту жизнь с головой.

 Ещё до того, как в нашей новой стране придумали социальную защиту, у меня уже была своя картотека. Я составляла "паспорта семей", отмечая неблагополучных, пьющих, откровенно нищих. Через пяток лет я знала своих подопечных не просто в лицо. Я знала историю их прабабушек, любимый сорт портвейна их отцов. У кого из малолетних оболтусов режутся зубы мудрости.

 Коллеги из убойного часто заглядывали на чай. Не из-за моей красоты, конечно, а за информацией. Мои бандюки, которых я гоняла по подворотням, знали больше, чем любой штатный осведомитель. А у меня всегда было чем их умаслить или, наоборот, припугнуть так, что они выкладывали всё, как на исповеди.

Благодаря моей "агентурной сети" мы на корню извели заезжую банду, что пыталась в городе закрепиться. И выявили мамашу-кукушку, что уже пятого младенца подкидывала к дверям милиции. Зимой!

Через десять лет моей службы в городе практически не осталось детской преступности. А главное – не было детских смертей по вине родителей-алкашей. Я умела договариваться. А где не работал прямой уговор, там прекрасно срабатывало мое знаменитое: "Я вам покажу Кузькину мать!".

Этой фразы боялись даже бывалые рецидивисты. Так меня за глаза и прозвали “Кузькина мать”. Хотя молодежь, зная моё отчество, звала "Кузькиной дочерью", и в этом не было ничего обидного. Если у ребёнка случалась беда, он шёл не к родителям, а ко мне. Я не отправляла сразу в детдом, а до седьмого пота искала родственников, выбивала, выгрызала жилье, если оно было положено. Перед людьми и Богом совесть моя была чиста.

 Только один раз… один раз я совершила ошибку, хотя и тут понимала, что вины моей – капля в море. Как-то сообщили, что в нетопленой избе двое малолетних детей сидят без присмотра. Мать пропадала уже трое суток. Старшей семь, младшему пять. Когда девчушка не пришла в школу, учительница забила тревогу. Взломали дверь, а там дети, синие от холода, и сумасшедшая старуха-соседка. Девочка твердила, что бабка до этого дня была нормальной, всегда за ними приглядывала. Отец погиб в забое, а мать Елена поехала в область за выплатами. Оставила детей на эту самую старуху.

Когда Елена через две недели явилась в больницу, куда мы временно определили детей, я спустила на неё всех собак. А она худющая, в чём душа держится? – пила, наверное, неделю, а потом ещё где-то отлёживалась.

И вот когда она, молча выслушав мой праведный гнев, протянула мне какие-то больничные бумажки и рухнула в обморок, я чуть себя со стыда не съела. Оказалось, у нее в том городе сердце прихватило. Еле откачали. А старуха-соседка и правда в те дни тронулась умом. Я хорошо помню, как пришла забирать детей. Старуха сидела в углу избы, смотрела на меня пустыми глазами и вдруг четко так сказала:

– Во второй жизни Бог тебе деток даст, а в этой не жди. У тебя в этой детки – всего города детки. Будешь их от беды беречь, Бог тебя наградит.

Её тогда сразу в психушку и отправили. А Елену с детьми я взяла под свое крыло. А когда на пенсию вышла, в этой новой сумасшедшей стране и вовсе свою квартиру на нее отписала.

Кузя мой… Бедный мой Кузя. Как ты там без меня?

Елена с внуками через день меня навещают. Поди, не пропадёт, касатик. Я его на рынке нашла, собаками подранный комочек шерсти в крови. Обычный человеческий врач его заштопал, прокапал и мне вынес. Так и жил со мной: душа в душу, ладонь в лапу. Ножку одну так и не спасли, но он и на трёх был ого-го какой боец.

Я посмотрела на свои новые молодые руки. Кузькина мать…

– Ну, здравствуй, значит, моя вторая жизнь!

Опомнившись, я поняла, что мой новоявленный командир в коротких штанишках вот-вот вернётся. Промедление смерти подобно, как говаривал мой первый начальник, а в моем положении тем более. Я вскочила и, как заправский солдат, в два счёта заправила свою лежанку и вторую мальчишечью.

 Дальше – ревизия гардероба. Шкаф скрипнул, как несмазанная телега, и явил мне… сокровище. На деревянной вешалке висело платье. Да не простое, а будто из костюмерной исторического фильма. Лиф такой тугой, что дышать в нём, поди, можно было только через раз. Ряд мелких, как горошины, пуговиц на груди. А юбка! В ней можно было спрятать контрабанду средних размеров.

Здесь же, на полке, обнаружился апофеоз инженерии неизвестного мне века – панталоны. Белые, на завязочках. Я подняла их на вытянутой руке, словно дохлую крысу за хвост.

– Тьфу ты, нечистая сила, – вырвалось у меня. – И как в этом… передвигаться? Это ж надо умудриться не запутаться. Значит, меня нынче принимают в парашютные войска?

И тут меня осенило окончательно и бесповоротно. Платье из музея. Панталоны из дурного анекдота. Я обвела взглядом комнату: ни одной розетки, ни одного выключателя, ни кусочка пластика. Все из дерева, металла и ткани. Атмосфера была не просто несовременной. Она была досовременной. Так, без паники.

Я нашла на комоде грубый деревянный гребень, кое-как расчесала непривычно вьющиеся густые волосы и заплела их в тугую косу, уложив на затылке. Стало как-то собраннее. На столе под чистым полотенцем лежал тот самый хлеб. Теплый, с хрустящей корочкой. Ноздри затрепетали, и желудок издал такой громкий и требовательный звук, что я сама от него вздрогнула.

Но есть в грязи я не привыкла. Да и хозяина ещё нет. Я хоть и мать, но не ехидна и должна проследить, чтобы наследник нашей норы поел.

Босая нога наткнулась на какой-то сор на полу, и я поморщилась. Нашла в углу ведро с водой, плеснула на доски, чтобы не поднимать пыль. Обнаружив за дверью веник, быстро смела мусор в кучку и, собрав, бросила на дотлевающие в печи угли.

 Единственное окно в этой хибарке было заляпано так, будто его мыли последний раз при царе Горохе, но сейчас на него сил уже не было. Сначала разведка.

У двери я нашла пару мягких суконных тапочек, которые пришлись впору. Сунула в них ноги и, затаив дыхание, потянула тяжёлую деревянную дверь на себя. За дверью оказалось небольшое крыльцо с парой простых деревянных кресел. Воздух был свежим и сладким, пахло цветами. Я шагнула вперед и замерла.

Прямо перед домом раскинулся вишневый сад, весь в белом кружеве только-только начавших распускаться цветов. А за деревьями в лёгкой утренней дымке стоял он. Дом. Не дом – дворец! Три этажа с белыми колоннами, с огромными окнами, какие я видела только на картинках усадеб девятнадцатого века. Я ахнула, невольно прикрыв рот ладонью. Так вот, значит, в какой я оказалась… глуши.

– О! Ты и оделась уже. Чего стряслось-то, матушка? Куда ехать надо? – голос, раздавшийся из-за пышного куста сирени, заставил меня вздрогнуть. Я как раз пыталась оценить масштаб усадьбы и прикинуть, сколько соток занимает этот, без сомнения, барский сад.

Мысли о том, что я – живой экспонат в каком-то навороченном историческом парке развлечений, казались все более убедительными. Из-за куста вынырнул мальчишка. В одной руке за спиной у него явно был какой-то груз, а на лице – смесь удивления и настороженности. Мой вид, очевидно, не вписывался в его привычную картину мира.

– Ты совсем пришел или ещё куда собираешься? – пропустив мимо ушей его подколку, спросила я тоном, которым обычно начинала допрос. – Завтракать будем или разговоры разговаривать?

Мальчишка хмыкнул и с важным видом вытащил из-за спины мешок. – Всё здесь, айда. Сегодня Бог послал масла и яиц. Аж почти дюжину! – гордо объявил он и, шлепая босыми пятками, прошмыгнул в открытую дверь.