История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 26

– Да, он сам предложил, – я улыбнулась.

Во-первых, если человек ему нравится, то учиться он будет охотно. Во-вторых, мне показалось, что надо дать шанс человеку, пытающемуся извиниться за поступки матери. И, в-третьих – экономия вырисовывалась слишком ощутимая!

Ну да, третий пункт можно было в моём положении поставить на первое место. Но счастливый Кузьма мне был важнее экономии.

– Это же прекрасно, это же… а мне позволено будет ездить верхом? Ты видела, как он ездит верхом? А ещё он говорил, что умеет фехтовать и может научить и меня, а ещё… ещё он знает борьбу! Представляешь, я могу научиться бороться уже к лету, и все эти мальчишки перестанут называть меня мальком, – Кузьма горел, как сухая береза после удара молнии. Ложка сновала между тарелкой и незакрывающимся ртом, сыплющим планами и грандиозными свершениями, которые он запланировал на весну-лето.

И я подумала, что правильно сделала, спросив о его мнении. Написав письмо, передала Тимофею, который теперь должен был отвезти его в соседнюю усадьбу. Там я упомянула о выборе Кузьмы, и дала понять, что выбор сделала не я. А еще упомянула, что полностью бесплатно принимать его услуги не смогу.

В ответ Тимофей привёз три страницы. Одну занимал категорический отказ от оплаты, поскольку наша семья в большей мере пострадала от его семьи. Две другие страницы содержали полное описание предметов, которые сможет преподавать  Кузьме, и пообещал быть через пару дней.

Сердце мое сделало неуверенный, осторожный, хоть и умелый кульбит. Было ощущение, что внутри начинает оживать что-то давно забытое. Да, он мне нравился. Нравился внешне, нравились его поступки, его шутки и улыбка.

Кузя прыгал минут пятнадцать, узнав, что я дала согласие. Из кухни, уставленной тазами, его пришлось выводить практически силой. Мы варили повидло.

Я сварила несколько проб. Мне нужно было добиться густой, почти как пастила, консистенции. В таком виде повидло можно было хранить пластами на соломе. Вываривать приходилось долго. И один из лучших вариантов, выбранный мной, мы начали претворять в жизнь. Деревня тоже топила печи, благо, наступили холода, и распахнутые двери спасали ситуацию, иначе в избах была бы парная: разогревались они даже слишком.

Я ездила в деревню через каждые два дня. Встречала меня Матрёна. Было впечатление, что она чувствовала мой приезд: как только я поворачивала из-за скалы, красиво обрамляющей гору, моя помощница выходила из дома. Её гренадёрский рост и широченные плечи не позволяли спутать ни с кем.

– Алла Кузьминишна, ребятишки последние яблоки собирают. Велела не трясти, чтобы повисели: так подольше хранятся. Первые сборы мы уже сварили. Мыться уже не в чем. Да что там мыться, уже по воду хоть с кружкой ходи! – не здороваясь, она всегда вываливала на меня весь поток информации и новостей.

В общем, обижаться было не на что. Я сама приказала говорить только по делу, иначе раньше мне приходилось выслушать сначала все сплетни.

– Тимофей скоро поедет за корзинами, – ответила я, не потрудившись объяснить.

– Это чего это? Как в корзины выливать, матушка? – опешила Матрена.

– А это не простые корзины, милая. Все увидишь. Потерпите чутка. Еле нашли мастера с запасом прута.

– Нет уж, ты мне объясни. Мало ли, может, ты чего не знаешь, но в корзины повидлу нельзя. Она хоть и густая, но в щели потечёт!

– Не потечёт, – я выдохнула и вспомнила, что с этой женщиной можно перейти к другим вопросам, только детально разъяснив. – Это не корзины на самом деле. Это невысокие, но широкие тазы. С прямым бортом. Внутри мы постелем вощеные полотенца. Поняла?

Этот вариант я придумала неделю назад, когда мы поняли, что хранить повидло не в чем. Конечно, можно было купить посуду или заливать всё в бочки. Но запаса этих самых бочек не было: в каких-то до этого квасилась капуста, а в остальных – солонина. В общем, запахи они в себя впитали уже настолько, что ничем их оттуда не вытравить.

А заказывать новые бочки и ведра – ждать слишком долго. Дома и так уже все ёмкости были заняты. В деревне и того хуже. Люди в бане не могли помыться: начисто вычищенные деревянные банные вёдра были заполнены нашим повидлом.

– Хоть в корзины лей, – как-то брякнула Алёна, и я её бросилась целовать.

Тимофей нашёл мастера. Хотел поехать сам, но я напросилась с ним. С бумагой, пером и чернилами. Мы долго обсуждали размер, грузоподъемность, вместительность. Мастер намекнул, что можно купить специальную промасленную бумагу, застилать ею дно: и хоть Иван-чай суши, хоть рыбу держи на льду.

Я тогда подумала, что дело решённое. Но знающие люди сообщили мне стоимость бумаги, и я присела: бумага стоила дороже ткани. А плотная и промасленная – и того больше. А еще было непонятно, какое масло используют. Понятно, что рафинированного, не имеющего запаха, здесь ещё нет.

Вот тогда мне и пришел на ум воск. Это и красиво, и герметично. Я даже решила сверху тоже такими вот вощеными тряпками закрывать. А потом хоть в солому, хоть просто в хранилище ставь. Главное, чтобы мышей не было. Но с этим в усадьбе был полный порядок.

Сентябрь двигался к своему закату. Бабье лето, подарившее неделю почти летнего тепла, отгуляло, дав нам время на сбор последних яблок. Небо уже с утра становилось тяжёлым, стальным. Воздух словно замер в нерешительности, ожидая первых настоящих холодов.

Мы заканчивали варить повидло. Корзины еще привозили, но мастер дал понять, что материала осталось на сущие единицы. И тогда я велела сварить остатки очень густыми. Раскошелилась на промасленную бумагу, поскольку и воск уже тоже вышел весь.

Бумагой я выстилала стол и, подложив по краям под нее бортиком полотенца, мы вываливали оставшееся повидло, прямо так. Потом лопаточками распределяли по всей площади бумаги и ждали, когда остынет.

Три огромных стола теперь были заняты этими пластами. И планировали варить ещё такое же количество. Я хотела после остывания порезать это великолепие на квадраты и сложить штабелями в хранилище. Использовать повидло «без упаковки» думала в первую очередь.

Что-то не давало покоя, и я то и дело возвращалась на кухню, нервируя этим Алёну. Не могла вспомнить, на что это похоже, пока кухарка не решила проверить, как будет остывшая масса отходить от бумаги.

И я вспомнила свои редкие выпечки. Самым простым был бисквитный рулет. Его я просто скатывала с бумаги, промазав перед этим ягодной прослойкой. А если было лень ее готовить или в доме не было ничего для начинки, то просто вареньем.

– Погоди-ка, Алёнушка. Возьми большой нож, самый длинный, и помоги мне, – вспыхнувшая в голове идея не давала покоя.

– Дак пусть его сохнет еще! А то кусками нарежем, как вы сказали, а он и потечёт! – у женщины всегда находились возможности, чтобы меня покритиковать. Я не злилась, поскольку в жизни здесь мало что понимала, как и в этот раз.

– Нет, смотри, мы резать не станем. Давай попробуем его свернуть, – я поторопила кухарку и показала, чего от неё жду. – Я буду поднимать край бумаги, а ты ножом помогай, аккуратно отделяя массу от бумаги.

– Хорошо, – недоверчиво ответила помощница, сведя брови, словно давая понять, что не одобряет моё баловство.

Первые три нахлёста дались сложно, но потом, когда Алёна поняла, что я задумала, работа пошла увереннее. И через несколько минут, когда обе с потными лицами и затёкшими руками встали перед огромным, шириной со стол и высотой сантиметров в двадцать, рулетом, я рассмеялась.

– Получилось, Алёна! Получилось!

– И чего с этой оказией делать? Куда её класть? Как резать? – она сначала даже радовалась тому, что получалось, но после снова свела брови, уставившись на наше произведение.

– Пусть постоит, – я прикусила губу и поняла, чего еще не хватает в этом так называемом изделии.

Не хватало мне сейчас крахмала. А то, что хотя бы картофельного крахмала сейчас здесь нет, я была уверена. Но знала и то, что пшеничный крахмал в России уже есть. Откуда знала? Да все оттуда: из программы «Что? Где? Когда?» или какой-то похожей. Именно пшеничный крахмал использовали как клейстер в производстве тканей. Да ту же одежду уже крахмалили, естественно, небедные люди.