История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 24

Через неделю, когда Кузьма забеспокоился о моем состоянии, я вынырнула из раздумий и объявила:

– Мы будем варить повидло. Много повидла, но не просто, а станем протирать его через сито, избавляться после варки от кожуры! – сказала я это вроде сама себе, как вывод из всего, о чем долго соображала.

 Но услышали меня все: Кузя, Мария и Алёна, раскладывающая по тарелкам рыбу.

– Повидло? А сахар? – задала разумный вопрос повариха.

– Купим сахар. Завтра мы с Тимофеем едем в город. Ты, Алёна, тоже поедешь…

– А как же вы… обратно? Сахар куда грузить? – задала женщина вполне обоснованный вопрос.

– Телегу ещё надо отправить. Можно даже до нашего отъезда. Пока мы продадим всё барахло…

– Матушка, барыня, не торопись. Неужто и правда все свои украшения продадите? И приборы? Как их прежняя барыня любила! Они же еще до Наполеона были! – захныкала Алёна.

– Значит, подороже встанут. Не хнычь. У нас скоро от рыбы жабры вырастут, а ты всё по серебру страдаешь! И как это Харитоновы их не продали? Не успели или сами хотели из музейного экспоната есть?

– Сами они ели ими, матушка. А Ульяна все мечтала гостей назвать, чтобы ей завидовали, – прошептала повариха, словно Ульяна стояла за дверью.

– Ну, сейчас им баланду хлебать и руками сойдёт, – ответила я и, подумав, добавила: – Решено, утром едем. Пусть Тимофей готовит коляску и телегу. В деревню кого-нибудь отправьте, прикажите яблоки все собирать и на телеге везти к нам. Только сильно навалом не надо, чтобы не помялись. Иначе они через неделю пропадут. А посуда медная есть? Большие тазы нужны!

– Есть пара, в которых старая барыня повидлу варила, – подумав, ответила Алена.

– Значит, еще купим. Сколько на печи и плитах можно одновременно варить? – уточнила я.

– В усадьбе? – уточнила Мария.

– Да, в усадьбе.

– Четыре таза можно, точно! – уверила меня Алёна и покачала головой так, словно я задумала что-то крамольное.

Всю ночь я продумала, осуждала себя за торопливость, а потом оправдывала: ведь яблоки не вечные. И только в момент, когда засыпала под утро, пришла мысль, что на худой конец часть повидла можно и продать.

Выехали затемно. Я проспала половину пути, уткнувшись в подмышку Алёны, и проснулась, укрытая с носом меховой полостью.

– Ужо скоро город, Алла Кузьминишна, – услышав моё барахтанье, сообщил Тимофей.

– Телега где остановится? – сонно спросила я, понимая, что обратно нам придётся ехать в ночь.

– На постоялом дворе. Мы сейчас тоже туда прибудем, – сообщил Тимофей.

– Сначала на рынок. Надо продать шубы и платья. А потом договориться про сахар там же. Нас отвезёшь в лавку, где серебро и украшения принимают.

– Барыня, может, не надо украшения-то? – горевала, как о своих, моя спутница.

– Вопрос закрыт, Алёна. Мне по балам не ходить. Нам бы год продержатся. А на оставшиеся деньги, может, земель сколько выкупим, что проданы были. Дмитрий Михайлович говорил, что признать продажу недействительной он не сможет, а вот предоставить право выкупа обратно, коли сами захотим, обещает.

– Земли хорошие купила Ленская. И удобны они для нас, и возделаны хорошо, и высыхают по весне рано.

– Обозлится на меня, поди, – предположила я.

– Дак уже! – хмыкнул Тимофей.

– Не поняла! Чем я её оскорбила? Разговора про выкуп еще не было. Жду от Дмитрия Михайловича бумаги. Он написал уже и обещал почтой прислать.

– Дык шибко вы обидели, говорят, Марию Петровну!

– Марию? Так это та самая… к которой меня в гости возили? – я вспыхнула, как хворост от огня.

– Она самая. Слуги болтают ейные, – подтвердил Тимофей.

– Так она ещё и земли наши выкупала за бесценок?! Не чувствовала я себя виноватой в том скандале. А сейчас и вовсе обидно, что мало сказала. Если бы я тогда про земли знала! – внутри клокотало и жгло от обиды. Конечно, она оттого и глаза закрывала на происходящее: выгодно было.

Алёна поила меня чаем на постоялом дворе, куда я запретила изначально ехать. Эти двое решили, что с дороги голодной я свалюсь от переживаний, и привезли меня прямо к дверям харчевни . Тимофей костерил сам себя на чём свет стоит, мол, зря рассказал про соседку.

Рынок мы застали перед закрытием. Пока Тимофея отправили в продуктовые ряды искать сахар и договариваться о цене, сами пошли к скупщикам.

Самым страшным для меня было то, что я не знала цен. Для того мне спутница и была нужна. Тимофей говорил, что закупаться продуктами всегда брал именно её – хорошо торговалась, знала, что почём.

Пуд сахара стоил один рубль восемьдесят копеек. Зная о пудовой гире, помнила, что это где-то шестнадцать килограмм. Но здесь за эти деньги можно было купить воз соломы, небольшой бочонок хорошей соленой рыбы или фунт табака среднего качества.

В небольшом «англицком», как выразился Тимофей, магазине столовое серебро продавали по сто сорок рублей за фунт. И пока я не взяла в руки эту самую гирю весом в фунт, не узнала, что это меньше полкило!

Серебро наше было начищено так, что зайчики скакали по витрине, когда седоусый джентльмен рассматривал на подносах и вилках оттиски пробы.

– О! Мадам, это французское серебро! Вы можете заложить его пока. Не продавать! Еще сотня лет, и цена этих изделий взлетит выше небес. Да и у меня, буду честен, сейчас нет столько денег, чтобы выкупить его у вас! – он поднял на меня полные горечи глаза цвета коньяка.

– Вы так думаете? – зачем-то спросила я и посмотрела на Алёну.

– Старая барыня говорила, что этот сервиз прокормит пять лет, – снова затянула свою мантру Алена.

– Это совершенно точно! – услышав нытье кухарки, подтвердил продавец, который был здесь и скупщиком, коли приносили что-то важное.

– Вам выгодно получить его за меньшие деньги именно залогом, уважаемый. Если я за ним не приду, то вы будете в знатном наваре. Поэтому озвучьте, за сколько вы купили бы его безвозвратно, – заявила я.

– Пятьсот рублей, не больше, – долго собирая губы в нужную форму, ответил продавец.

– Значит, он стоит все восемьсот, а то и тысячу, правильно? – я была иногда хамкой, но не нахалкой. А вот сейчас я совершенно точно понимала разницу между этими двумя понятиями и вела себя нахально, поскольку точно не могла знать ничего.

– Не-ет, мадам. Лет через пять, где-то в Петербурге, вы продадите его за тысячу, это совершенно точно. Могу уверить: если объявите о его продаже, покупатели сами поднимут цены. И я с радостью помогу вам в этом. Но не сейчас и не в Николаевске! – теперь он говорил правду.

– Хорошо, тогда я согласна заложить серебро. За триста рублей. И не копейкой меньше! – в тот момент я была уверена, что серебра больше не увижу. Никогда.

Алена слёзно умоляла оставить хотя бы одни серьги, с изумрудами. Те, что подарил Алле муж. Хоть я в отношении их не испытывала никаких эмоций, решила прислушаться. Должно в доме остаться хоть что-то ради этой светлой памяти. Ради Кузьмы, которому будет приятно видеть подарок отца на своей будущей жене. Я сдалась, чем безмерно осчастливила кухарку.

Всю обратную дорогу мы спали с ней, склонив головы, и не услышали, как к нашему обозу из коляски и медленно плетущейся позади телеги присоединился всадник.

Я проснулась от негромкого разговора в сгущающейся темноте.

– Вы давно бы уже были дома, барин, – шептал Тимофей.

– Ничего, прогулка пойдёт мне на пользу. Думаю, так безопаснее, ведь с вами женщины, – голос был знаком, но не принадлежал никому из нашего дома.

Я высвободилась из объятий Алёны, продолжающей сопеть, и попыталась рассмотреть наездника, гарцующего рядом с Тимофеем. После очередной его реплики я узнала Василия. Да, того самого сына соседки, купившей нашу землю и искренне обидевшейся на мои высказывания в её адрес.

– Тимофей, а телега не может ехать скорее? – спросила я негромко, и тот обернулся.

– Нет, барыня. Если бы знал, что вы столько сахара задумали купить, взял бы пару. Тогда ехали бы скорее. Не ровён час, колесо в ямку попадёт: придётся чинить всю ночь. Лучше уж медленно. Надо было всё же ночевать в городе, – спокойно ответил мой помощник.