История Кузькиной матери (СИ) - Брай Марьяна - Страница 16

Проснулась я от своего крика. Орала я так, что не только Кузя, но и вся усадебная микрофлора встрепенулась.

– Ой, барыня, матушка, чего стряслось-то? – громко шептала, толкая меня в плечо, Мария.

– Фух, приснились ужасы, – ответила я, сев. – Не надо под вечер спать, – глянув в окно, поняла, что солнце уже на закате. – Тимофей вернулся?

– Нет ишшо, – все так же шёпотом ответила прислуга.

– А ты чего прискакала? – мне не особо понравилось, что в комнату ко мне ворваться может любой.

– Дык… а как, барыня, вы ить белугой верешшали!

– И то правда, сама проснулась от своего крика. Чаем напоишь? – я встала, понимая, что выспалась и ночью придется смотреть в потолок. Телевизоров ещё не придумали, как и кроссвордов.

Показавшаяся сначала огромной, сейчас, в свете свечей столовая выглядела уютно: два подсвечника на дальнем конце стола справлялись с освещением не особо, но в ореол попадали три высоких стула с высокими спинками, камин и картина над ним.

«И почему я не придала ей никакого значения?» – пронеслось в голове, глядя на портрет молодой пары. Здесь хорошо бы смотрелось изображение в рост, как я часто видела в фильмах, но то ли у хозяина денег на такой не было, то ли по его задумке картина не должна была быть огромной. Сантиметров сорок, наверное, на шестьдесят. Мужчина с рыжеватыми волосами, веснушками, как у мальчишки, и голубыми глазами не улыбался, но его глаза всё равно светились смехом. А девушка наоборот: хоть уголки ее губ были приподняты, глаза оставались пустыми, словно она была погружена в раздумья, представляла, что не здесь.

– Убрать все-таки, барыня? –  спросила вошедшая Мария.

– Кого? – я обернулась, не поняв, что она имеет в виду.

– Картинку. Вы перед тем как во флигелёк переехать, говорили, что надобно ее в сарай отнести, чтобы здесь не висела и сердце вам не рвала.

– Нет, не надо. Пусть висит, а то за ней, поди, пятно останется. Обои-то выгорают, – на автомате ответила я и присела на то место, где днём обедала.

К чаю прилагались булочки и два вида варенья.

– Хорошо хоть эти убивцы сюды к нам навезли всего, а то и подать бы нечего было, – мимоходом сообщила Мария.

Я держалась, чтобы не задать глупые и неуместные для прислуги вопросы. У меня прямо ладони чесались и сидеть не могла ровно от незнания, непонимания и любопытства. Но Мария была из тех, кто скорее панику поднимет, коли узнает, что барыня память потеряла. Нужен был Тимофей, и я планировала его дождаться.

– А Кузьма спит?

– А как же! Намаялся барин. Кое-как мыться заставили. А он, знай, кричал, что в том доме у нотариуса его аж два раза уже мыли – и теперь можно месяц воду не трогать. Но всё же отмыли. Вещи все его мы на место перенесли. Благо, Ульяна решила, что детки подрастут и им одёжа пойдет, а так бы и её продала. Ваши-то платья почти все на рынок свезли, да по бесценку отдали. На ейную фигуру в этом доме только полости медвежьи бы налезли. Раскормлена, как корова, – бормотала Мария, сообщая мне хоть что-то.

– А ты расскажи, что тут без нас творилось, – указав ей на стул напротив, попросила я и велела налить себе чаю.

Мария вылупила глаза и замерла, но я повторила приказ громче и тоном, который возражений не терпел. Мария присела на уголочек стула, а вот за кружкой для себя идти отказалась.

– Дык чего тут рассказывать. Я ведь приходила к вам, говорила…

– А я умирала тогда отравленная, ждала, что вы куда надо сообщите. А вы давай вражинам прислуживать, – чувство вины этой девке не помешает, а вот старания в решении вопроса добавит.

– Не гневись, барыня. Боялись мы страшенно. И чичас ещё боимся. Эти варнаки, люд, что с ими пришёл, ушли, как мы их погнали. Алёна вот догадалась: сразу замки поменяла на кладовых, да парнишек поставила у ледника, чтобы еду не отравили. А вдруг вернутся ночью?

Страхи этой девки были вполне оправданы. Но, если задуматься, Харитоновы остались совсем ни с чем, а их служки больше ничего и не получат, если вздумают нам вредить. Вот не верилось мне, что кто-то из них прямо адски мстить станет. Как не верилось и в то, что люди их любили.

– Пусть несколько дней бдят, – согласилась я. – Мужиков наших сколько в усадьбе?

– С Тимофеем трое сейчас. Они мужиков-то в первую очередь по деревням отправили, понимали, что верная хозяйке сила тут не нужна. А Тимофея оставили, потому что тот в дурака играл…

– Это как? – я свела брови, не понимая, о чём говорит Мария.

– Да улыбался им, как дурной, радовался вслух, что наконец-то годные хозяева в усадьбе, обещал с посевной помогать, рассказать, где лучше рожь сеять весной, а где гречиху.

– Точно играл? – зачем-то спросила я. Глупый был вопрос. После того как он на коленях в городе у дома нотариуса стоял, прося нас защитить.

– Точнёхонько. И нас улыбаться заставлял. Давно хотел в город ехать, просить за вас, да только потом сник: вы ведь совсем от всего отказывались. Ну, он тогда на Кузьму перекинулся своей заботой. Следил за ним, как коршун. Себя винил, что за вами не усмотрел, предал, значит, память барина.

– Любил Тимофей хозяина? – тихо спросила я, глянув на портрет. Мужчина на нём однозначно с трудом сдерживал улыбку. Наверное, принято было мужикам на таких картинках быть строгими, а этот строгости вообще не имел.

– Любил. Шибко любил. Считай, Лексей Романыч его за брата почти считал. Когда батюшка Лексея Романыча цыганенка из болотины вытащил, да в усадьбу привез, тот без сил был совсем. Отмыли, лечили да на конный двор пристроили. А Лексей Романыч, хоть и младше его был сильно, опекал его, как брата.

– А своих братьев… – аккуратно и тихо спросила я.

– Дак вы ведь знаете, что свои-то братья старшие померли зимой на заимке. Замерзли. Лешаки какие-то заезжие погубили старших, – Мария тяжело вздохнула.

Марии было лет двадцать, но историю хозяев она хорошо знала, что неудивительно: поди, и ее родители тут жили, и бабки с дедками. Крестьяне ведь крепостными были несколько поколений.

– А моей родне почему не сообщили? – снова аккуратно спросила я.

– Ха, – оживилась Мария и даже как будто встрепенулась, зыркнув на меня, как на дитё глупое. – Анастасии Кузьминишне, штоль?

Судя по отчеству, я узнала, что есть у меня сестрица. А вот по реакции Марии поняла, что нет у меня родни.

– Да хоть бы ей, – продолжала я проверять «брод» в сторону информации.

– А вы не помните, что она приезжала? Я её к вам проводила.

– Не помню, Машенька, – смягчилась я и сделала вид, что готова заплакать.

– Полно, Алла Кузьминишна, полно, голубка, – девушка неожиданно протянула руку и накрыла своей ладонью мою. – Она ведь по флигелёчку павой ходила, нарадоваться не могла, что вы вот так вот теперь живёте. Да что там живёте, умирали вы тогда почти.

– Обижена она на меня была?

– О-оо! Не просто обижена. Как змея шипела, мол, вот твоя судьбина, гадина. Так и говорила!

Я решила не особо «светиться», но все же, как говорится: «куй железо, пока горячо». Коли девка разболталась, надо было вытягивать из неё и прочее.

– А родители наши? – осторожно прошептала я. – В голове у меня, Машенька, туман стоит.

– Не помните разве? Батюшка ваш после венчания вашего преставился, а Аграфена Леванидовна жива-ааа. Ещё как жива! Такие язвы быстро не ссыхаются: мокнут, мокнут, гноем исходют, а живу-ут. Её не было, а коли приехала бы, дак ишо пушше дочери бы вас гнобила. Падчерицу разве любит кто?

Я выдохнула, поняв, наконец, судьбу Аллы. Судя по отчеству, Анастасия эта сестрой была по отцу. А ещё значило, что Алла старше. Мачеха, понятно: не за что падчерицу любить. А вот сестрица… где ей дорогу Алла перешла?

Тимофей вернулся поздно ночью. Мария, хоть я её и просила, будить меня не стала. Да, любовь и забота к своим опекунам здесь куда сильнее послушания.