Доченька от бывшего. Нарисую новую жизнь (СИ) - Вишневская Виктория - Страница 9

***

— Ну, хватит тебе реветь, — успокаивает меня этот неотёсанный мужлан, улыбаясь и держа за талию. Смахиваю рукой слёзы и продолжаю стирать кровь с его рассечённой брови.

— Это из-за меня, — шмыгаю носом, всё бросая и обнимая его. Утыкаю его лицо в свой плоский животик. Пытаюсь успокоиться. Он тут… Рядом! Живой! — Если бы я не влезла… Не отвлекла тебя…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Перестань, — приглушённо слышится в ткань моего свитера. — Всё хорошо.

— Конечно, вас охрана растащила… Если бы не она… не знаю, что было бы. Игорюша с ума сошёл. Чувствую, это была последняя точка его кипения…

Закусываю губу.

Снова речь заходит о брате — и меня выворачивает наизнанку.

Потому что я с Гордеем, а не с ним. Обрабатываю ранку любимому мужчине, а не брату, которому тоже досталось.

Это вызывает чувство вины, но… Рядом с Волковым все негативные чувства отходят на задний план. С ним я живу, да и просто рада быть на этом свете.

— Мне плевать, Настён, — поднимает голову и смотрит на меня. В этих глазах — весь мой мир. Там плещется любовь, желание… Всё. — Ты дорога мне. И разница в возрасте меня не коробит. Рядом с тобой мне словно восемнадцать. Да и вообще херня всё это, малыш.

— Правда? — спрашиваю дрожащим голосом.

Ощущаю его ладони, скользящие вниз по талии и тут же поддевающие свитер. Его пальцы забираются под ткань, скользят по обнажённой коже, и я вся покрываюсь мурашками.

— Правда. Нас никто не разлучит. Я буду для тебя первым и последним. Доверишься мне?

Волнение клокочет в груди от того, что он это говорит. Гордей скуп на такие слова, но сейчас… он расслабляет меня. Заставляет потеряться в его тёмных омутах, в нём… Я чувствую надёжность. Я верю, что он меня не бросит.

— Да, — выдыхаю, чувствуя, как его руки всё дальше скользят вверх, к груди. — Хочу. Вместе. И навсегда.

Он улыбается.

Снимает с меня свитер, крепко обнимает и тянет в свою сторону. Оставляет в одних джинсах и в обычном белом хлопковом лифчике. Сегодня я не рассчитывала на наш первый раз…

Сажусь на его бёдра, ощущаю его желание даже сквозь грубую и твердую ткань.

Это необычно. И страшно. У меня ещё ни разу не было, хоть мы и встречаемся уже месяц. Он ждал, терпел, не наседал. Не позволял лишнего, хотя я порой видела, как ему тяжело. Как сдерживается…

Ждал меня.

И я решаюсь.

Слёзы снова выступают на глазах при виде рассечённой брови. Задело печаткой…

Но пытаюсь отвлечься.

Сегодня есть только мы.

Я и мой первый и самый дорогой мне мужчина.

Гордей

Руки сами тянутся к хрупкой фигурке. Настя всегда была миниатюрной девочкой. Я любил её маленькую грудь, её плоский животик, не широкие, но роскошные бедра. Обожал её трогать.

И сейчас с трудом сдерживаюсь.

Она выходит из машины, крепко держа своего ребёнка на руках. Только он и удерживает меня, чтобы я не вжал Покровскую в металлическую дверь.

Зачем?

На этот вопрос у меня нет ответа.

Просто хочу.

Но понимаю, что, вмешиваясь в её жизнь, делаю хуже нам обоим.

Я подсаживаюсь сильнее, а она страдает. Я с трудом избавился от своего помешательства.

Я давно мог оставить Катю, узнав о её выкидыше. Мог вернуться к своей любимой. Но. Один раз сделал больно. И второй раз делать этого не хочу. А я сделаю. Непроизвольно. Просто отравлю её, если останусь рядом.

Игорь был прав.

Мы не подходим друг другу. Она — молоденькая девчонка, у неё вся жизнь впереди. А мне уже за тридцать. И если у кого-то жизнь только начинается в это время, то… не у меня.

Семья без ребёнка — не семья. А у меня детей больше не будет.

В противовес своим же мыслям обнимаю Покровскую. Как в бреду.

— Что ты делаешь? — слегка хмурит бровки и напрягается.

Вразумительного ответа нет.

Поэтому выпаливаю то, что первое крутится на языке:

— Показалось, что ты сейчас упадёшь. Вдруг голова закружилась? Как ты вообще после аварии? Ничего не болит? Не обследовалась?

— Нет, всё нормально, — делает шаг назад, потупив взгляд. — Спасибо, мы пойдём.

Опять отдаляется, уже машинально держа дистанцию. Но так просто её не отпускаю.

Какой-то больной порыв, но моя рука ложится на её холодную румяную щёку.

— Гордей, перестань, — решительно заявляет Настёна. Та самая, которая звонила мне ночами и плакала в трубку, говоря, что не может уснуть без меня. А потом смеялась от сказанной же глупости.

Резко отдёргиваю ладонь.

— Не знаю, что на меня нашло, — цежу сквозь зубы.

Нет, знаю. Чувства старые открылись, вырвались из-под замка.

— Кажется, мы договорились с тобой обо всём, когда разговаривали в последний раз…

Наш последний разговор — отдельная тема. Мы просто сели и поговорили. Без истерик, без метаний посуды. Настя только молча слушала, а потом плакала, поджимая губы. Говорила, что понимает меня, но ненавидит. За то, что разрываю с ней отношения из-за Катиного ребёнка.

Сошлись на одном — не отравляем друг другу жизнь.

— Да, — короткий кивок.

Смотрю на ребёнка у неё на плече. Он для меня — как отрезвляющая и острая пощёчина. Не делает больно, но останавливает. Говорит, что эта девушка принадлежит теперь другому. И я рушу чужую семью, как однажды Катя разрушила нашу. Несостоявшуюся, но такую желанную.

Млять, хочется врезать самому себе.

— О, Настюш!

От мужского голос меня коробит.

Настюша.

Аж рычать хочется.

По тротуару быстрым шагом идёт молодой парень. С пакетом в руках. Не сразу замечает меня, поэтому подходит к девушке и бьёт себя по губам, когда видит спящую малышку.

— Блин, прости, я не подумал.

— Ничего, — мотает головой. — Знаешь же, что она та ещё соня…

Сонечка. Милое имя.

Мы как-то говорили с ней о детях. Она честно призналась, что ещё не готова и о материнстве даже не задумывалась. Я понимал — она и сама была тем ещё ребёнком. Ярким, с игривостью в глазах.

И о моей проблеме мы в курсе.

И имена детей… никогда не обсуждались.

А тут… Теплое такое, сказанное с любовью.

— Да-да, — осознаёт парень и вдруг наклоняется, целуя девушку в щёчку.

Вскипаю за секунду.

Настя теряется, а он продолжает:

— А вы чего гуляете так поздно?

Спрашивает и взгляд переводит на меня.

Обычный парень. Старше Покровской на несколько лет. Неожиданно меняется в лице, заметив мои плотно сжатые челюсти и раздувающиеся от гнева ноздри.

Я взбешён.

— У тебя какие-то проблемы? — спрашивает серьёзнее у Покровской.

И кто он такой? Её жених?

Да, он.

Обнимает её…

— Нет, всё хорошо, — мило улыбается ему.

Эта улыбка предназначена не мне. ЕМУ.

— Этот человек мне помог. Я тебе потом расскажу. Пойдём? Ты с работы, устал, наверное, — продолжает ласкать слух своим заботливым голосом.

Он кивает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Поворачиваются, чтобы уйти, но перед этим Покровская кидает мне:

— Доброй ночи, Гордей Алексеевич.

Не отвечаю.

Смотрю ей вслед.

В мгновение будто луна погасла. Света нет. Выворачивает от одной картины, где эта семья направляется домой, болтая об обычной жизни. Смеются, улыбаются. Хоронят меня под толщей снега.

И добивают своим живым разговором:

— Завтра выходной. Погуляю с вами днём.

— О, здорово. Можем зайти в ту булочную, которая тебе нравится.

— Я туда первым делом побегу, — смеётся ответно.

Ладони превращаются в кулаки.

Челюсти сдавливаю с такой силой, что зубы вот-вот начнут крошиться друг о друга.

Настёна счастливая…

Этого я и хотел.

И до сих пор только этого и желаю.

Но опять себя не понимаю. Достаю телефон из кармана куртки и направляюсь к водительскому креслу, по пути набирая знакомый номер.