Сладкое создание (ЛП) - Вендел С. И. - Страница 3

Он не смел говорить даже со своим верным жутким скакуном — Белларандом Черным, ожидавшим его за городскими стенами.



Вместо этого он держался особняком. Гулял по городу, как подобает отпрыску знатного дома, ни с кем не заговаривая. И ждал подходящего момента.

Возможность, которая наконец представилась, была чистой случайностью — смена пограничного караула.

Фэйри, не нуждаясь в пище, могли долгое время обходиться без отдыха. Но две вещи все же привязывали их к смертному миру — смерть и сон. Даже фэйри должны были спать.

Наблюдая за сменой караула, Алларион дождался своего часа. Скользя в сумеречной дымке, он наткнулся на молодого воина, готовящегося покинуть пост. Этот стражник, вероятно, не знал жизни без Амаранты, но и не мог сравниться с Алларионом. Тот легко одолел его, вгоняя магию ему в глотку, подавляя его силу грубой мощью.

Воин обмяк в руках Аллариона, впав в долгий сон — то состояние, в которое фэйри погружались периодически или при тяжелых ранениях. Беззащитный, словно акула, перевернутая на спину, стражник лежал перед ним. Этот сон был, пожалуй, их единственной слабостью, а принуждение к нему считалось тягчайшим преступлением.

Еще недавно сама мысль о таком поступке вызвала бы у Аллариона отвращение. Даже сейчас часть его содрогалась от ужаса перед содеянным — и тем, что еще предстояло.

Но воинская честь, которой он когда-то гордился и которая тысячелетия назад привела его на службу короне, здесь была бесполезна. Он отказался от нее, сложив меч, как и многие другие, после того как Амаранта уничтожила свою родню.

Теперь его долг и честь принадлежали лишь семье и друзьям. Мать и сестры были в безопасности, их защищало имя рода. А его единственной целью оставалась клятва, данная Максиму.

Натянув шлем пограничника на лоб и применив минимум глэмора для обмана беглого взгляда, он присоединился к отряду, направлявшемуся к окраинам города.

По мере движения воины расходились по постам, а Алларион шел вместе с ними.

Так он в конце концов оказался один в лесу за крепостной стеной. Легким прикосновением магии он отследил следы остальных стражников, учитывая направление и расстояние.



Затем, с мыслью о друге, подгоняющей его, Алларион побежал.



К полуночи он воссоединился с Белларандом. Не сбавляя темпа, он вскочил на широкую спину жеребца, и они понеслись на север.

— Свершилось? — спросил Белларанд через их связь — ту, что объединяла каждого наездника-фэйри и его жуткого скакуна. Она возникала после изнурительного испытания: поединка воли между фэйри и единорогом, где решалось, достоин ли воин такого союза. Лишь сильнейшие удостаивались чести оседлать этих опасных созданий — Белларанд никогда не принял бы слабого.

— Да.

— Я тоже скорблю о нем.

Алларион ничего не мог скрыть от Белларанда, их связь была слишком глубока. Единорог видел каждый клочок его страха и отчаяния. Бесполезно было прятаться, и Алларион не пытался, он просто отвернулся.

Два дня напряженной скачки и они достигли северной опушки леса. Еще два дня они следовали вдоль него, огибая узкий залив.

Когда он приблизился к домику Эйн, сотни тысяч защитных заклятий, наложенных Максимом за годы, окутали Аллариона, словно прохладный шелк.

Максим продумал все до мелочей — спрятал свою человеческую пару на западных окраинах земель фэйри, у самого моря. Ни одна Королева фэйри, сколь бы могущественна она ни была, не имела власти над морской стихией, чья магия была слишком необузданной и дикой. Здесь, на приграничных землях у моря, Максим сохранял свою семью в слепой зоне, защищенной слоями за слоями заклятий.

Проходя через внутренний круг защиты, где магия была наиболее плотной, Алларион почувствовал легкое жужжание в ушах — оставшаяся магия Максима узнавала его.

С болью в сердце он удержался от попытки коснуться того, что уже нельзя было удержать.

За пределами заклятий, за яблоневым садом, скрытым глэмором под заросли колючек, стоял милый приморский домик, который Максим построил для Эйн десятилетия назад.

Вид этого места — идиллической картины с пушистыми облаками в лазурном небе и бирюзовыми волнами, лениво лижущими узкую полоску пляжа внизу, — едва не сломил его. Сколько раз он бывал здесь? Сколько раз наблюдал, как эта маленькая семья смеется и живет своей жизнью?

Дверь домика распахнулась, и выбежала Равенна, ее смоляные волосы развевались, словно знамя.

Алларион спешился, тяжесть в груди пригнула его к земле.

Равенна остановилась перед ним, ее узкая грудь тяжело вздымалась, а огромные фиолетово-голубые глаза — глаза Максима — смотрели на него снизу вверх.

Почти пятидесятилетняя женщина, она уже не была ребенком даже по меркам фэйри. В ней еще сохранилась юная живость, и ее жизнь обещала быть куда ближе по продолжительности к фэйри, чем к человеческой.

Ее загорелые щеки покрылись румянцем, пока она внимательно изучала его. Никто из них не двигался, если не считать легкий соленый ветерок, игравший ее длинными черными волнами. Четыре крыла у нее за спиной нервно вздрагивали, их перепонки переливаются пурпурными и розовыми оттенками на солнце. Все женщины-фэйри имели крылья, но как полукровка, Равенна никогда не могла летать — ее крылья были слишком малы.

Все в ней было темных, меланхоличных тонов — так похоже на отца. Ее контроль над магией уступал чистокровным фэйри, но она все же могла управлять ею. Единственное, что она унаследовала от Эйн, — это человеческую, здоровую красную кровь.

Откуда у нее дар предвидения — никто не знал. Возможно, от самих Близнецов.

Слезы блестели на ее ресницах, но лицо оставалось твердым, будто она готова была отказаться от того, ради чего он пришел.

— Прошли уже недели… — ее голос сорвался.

— Я не мог прийти раньше.

Пройдя мимо нее в дом, Алларион быстро нашел собранные ею припасы.

Равенна последовала за ним по пятам:

— Что случилось?

Слова обжигали горло Аллариона:

— Твой отец был прав.

— Где они? — потребовала Равенна. — Алларион, где мои родители?

Он замер на мгновение, взглянув на нее, не в силах скрыть свою скорбь:

— Они с тобой, ворона. Всегда.

Ее розовые губы приоткрылись от шока, и она застыла посреди горницы, уставившись на него. В тот момент она выглядела такой разбитой, такой юной, такой одинокой. Пусть по законам фэйри она уже не была ребенком, Алларион видел лишь девочку, за взрослением которой наблюдал годами.

Любовь, которую ее родители питали к ней, проступала во всем — в ее чертах, в каждом уголке этого дома, в каждом их поступке.

Алларион подозревал, что это приносило ей такой же холодное утешение, как и ему.

Лицо Равенны исказилось, и из ее груди вырвалось рыдание, от которого сжались его внутренности. Он протянул руку, и она вцепилась в нее, сжимая обеими ладонями. Алларион притянул ее к себе, укрыв своим более крупным телом.

Собрав ее немногочисленные вещи, он вывел ее наружу, где ждал Белларанд.

Никто из них не оглянулся на дом, когда они сели верхом и ускакали. Жизнь, что текла здесь, закончилась. Воспоминания, хранимые этими стенами, были теплыми и дорогими — и оттого еще более болезненными.

Равенна прижалась лицом к его спине, ее слезы пропитывали плащ, пока они удалялись от дома, построенного Максимом.



Семь дней потребовалось, чтобы достичь последней части плана Максима. Его последнего дара ребенку.

Они оставили земли фэйри позади, растворившись в лесу, который формально принадлежал человеческому королевству Эйреана, но фактически считался орочьей территорией. Фэйри могли ощущать всю магию мира, но сами заточили себя в своих землях — словно в скорлупу, что не пускала других внутрь, а их наружу. Они не были слепы к внешнему миру, но видели его сквозь туман, подобный мутным глазам Амаранты.