Вознесенная (ЛП) - Гринвич Бри - Страница 13

— Прости, — прошептала я Сулину, когда меня потащили к выходу из пещеры.

— Нет! — Сулин рванулся вперед ко мне, но двое жителей деревни схватили его за руки, удерживая. — Ублюдки! Отпустите ее!

— Прости, — крикнула я Тэтчеру, который отчаянно бился в руках тех, кто пытался его удержать. — Прости меня за все.

Мы почти достигли выхода из пещеры, когда жрец заговорил снова.

— Одну минуту.

Он изучал Тэтчера с той же сосредоточенной внимательностью, с какой до этого смотрел на меня.

— Вы ведь близнецы, не так ли?

Кровь застыла в жилах. Тэтчер молчал, его лицо стало маской упрямого вызова.

— Любопытно, — задумчиво произнес жрец, обходя его кругом. — Если один из близнецов Благословлен… — он улыбнулся той самой холодной, безупречной улыбкой. — Что ж. Полагаю, эту теорию придется проверить.

— Нет! — закричала я, дергаясь в путах. — Нет, у него нет никаких сил! Это я! Только я!

— Взять его, — приказал жрец.

— Он обычный! — кричала я, когда двое жрецов направились к моему брату. — Он совершенно обычный!

Жрец наклонил голову, словно обдумывая.

— Полагаю, мы узнаем это во время Испытания, не так ли?

Тэтчера связали теми же жгучими веревками. Он не издал ни звука, его лицо стало каменным. Через нашу связь во мне закипала его ярость.

Мы справимся. Слова вырвались из моего сознания и полетели к нему. Тэтчер. Не нападай на них. Ты только сделаешь хуже!

— А ты, — жрец повернулся к Сулину, стоявшему в одиночестве у угасающего костра. — Отец, укрывавший не одного, а сразу двоих Благословленных детей. Который помогал им уклоняться от священного долга, скрывал их от предназначения.

— Я сделал то, что сделал бы любой отец, — тихо сказал Сулин. — Я защитил своих детей.

— Да, — с приятной учтивостью согласился жрец. — И божественный закон совершенно ясно определяет наказание за укрывательство Благословленных.

Слова ударили по мне молотом.

— Нет. Нет, пожалуйста, он не знал…

— Разумеется, знал.

Жрец сделал знак, и один из остальных вытащил из ножен изогнутый клинок, блеснувший, как серебряный огонь.

— Пожалуйста, — умоляла я, извиваясь в путах, пока веревки не прорезали кожу до крови. — Пожалуйста, я сделаю все. Я пойду добровольно, я…

— Ты пойдешь в любом случае, — спокойно сказал жрец.

Сулин опустился на колени у костра. Он смотрел на нас с Тэтчером глазами, полными любви, гордости и ужасного, невыносимого покоя.

— Я люблю вас, — сказал он, и его голос прозвучал отчетливо в тишине пещеры. — Помните это. Всегда помните.

— Отец, нет! — закричала я. — Не смей! Только не ты! Не…

Мир резко накренился, словно палуба корабля в шторм. Зрение поплыло, края распались на темные, искаженные пятна. В ушах зазвенело, я слышала только высокий, режущий писк, заглушающий все остальное.

Сквозь мутную пелену я увидела, как клинок начинает опускаться. Увидела спокойное лицо Сулина в отблесках огня. Увидела Тэтчера, дергающегося в путах, с раскрытым ртом, но его крик я уже не слышала.

Я попыталась дотянуться до звезд над нами, попыталась обрушить их вниз, но во мне не осталось ни искры силы. Зрение угасало, а свист в ушах превращался в сплошной рев, пожирающий все вокруг.

Последним, что я увидела, был клинок, отражающий огонь, когда он падал на человека, который меня вырастил, любил и защищал двадцать шесть лет.

А потом пришла милосердная и абсолютная тьма, лишившая меня вида отцовской крови и звука крика моего брата.

Земли Подтверждения



Сначала холод пробрался в кости. Затем последовал запах сырого камня и гнили.

Я согнулась пополам и меня вырвало прямо на пол. Тело отвергало этот ужас, даже когда разум не мог от него сбежать. Но в желудке не осталось ничего, кроме желчи и привкуса меди.

Это моя вина.

Мысль обрушилась с такой силой, что я задышала рывками, ударившись лбом о холодный камень, сжавшись в комок. Если бы я была осторожнее. Если бы той ночью не потеряла контроль. Если бы просто осталась дома. Если бы позволила им забрать Марела…

Он мертв. Он мертв из-за меня.

Мой отец мертв.

Я не могла в это поверить. Это не могло быть по-настоящему. Сулин должен был сейчас быть дома и раздувать утренний огонь, готовить сети к дневному улову. Он должен был состариться, поседеть.

Ты должна была сразу выйти вперед, не умолкал внутренний голос. Сразу, как только они спросили. Ты замешкалась. Ты трусиха.

Слишком поздно. Как всегда слишком поздно.

Последние слова Сулина эхом отдавались в темноте.

Я люблю вас. Помните это. Всегда помните.

Но что именно я должна помнить? Что он любил дочь, из-за которой его убили? Что последние мгновения он провел, глядя, как жрецы утаскивают детей, которых он пытался защитить до самой смерти? Что последним, что он увидел, была его семья, разорванная на части?

Я прижала ладони к глазам, пока за веками не заплясали пятна. Но даже эта боль была ничем по сравнению с образом, выжженным в памяти — Сулин, на коленях у костра. Решимость на его лице. То, как его кровь казалась черной на песке.

То, как он улыбался нам даже тогда. Даже умирая.

Тэтчер.

Я потянулась через нашу связь, отчаянно ища его.

Но ничего.

Значит, он закрылся от меня. Воздвиг стены между нами, те, которых раньше никогда не существовало.

И, возможно, это было к лучшему. Возможно, он наконец понял то, что я знала всегда. Что я отравляю его существование.

Скоро они придут за Тэтчером. Вытащат из какой-нибудь норы, куда бросили его, и потребуют, чтобы он продемонстрировал силы, которых у него никогда не было.

А если он тоже умрет?

Из-за меня.

Живот свело и скрутило так сильно, что я снова согнулась пополам.

Я не могла его спасти. Не могла ничего сделать.

Точно так же, как и с Сулином.

О Подтверждении знали мало, но те, кого выбирали для участия, домой не возвращались. Что случится, если он не продемонстрирует никаких способностей?

Показывать было нечего. У него их не было. Его убьют прямо на месте?

Было бы лучше, если бы они убили меня тогда, в пещере. Лучше было умереть рядом с Сулином, чем жить с этим.

И я дала волю слезам. Позволила себе снова свернуться в комок и закрыть глаза, умоляя сладкую милость тьмы забрать меня еще раз.



Я очнулась от звука собственного дыхания — резкого, рваного, слишком громкого в тишине. Я не имела ни малейшего представления, сколько времени провела здесь взаперти. Казалось, прошли одновременно и дни, и недели.

Но на этот раз вместо сокрушающей тяжести горя в груди поднялось нечто иное. Нечто горячее, жестокое, отчаянное.

Ярость.

Тэтчер.

— Тэтчер!

Крик вырвался из горла, раздирая его. Я рванулась к двери камеры, и тело взбунтовалось против каждого движения, мышцы задеревенели, словно чужие.

— ТЭТЧЕР!

Пальцы сомкнулись на железных прутьях, и я затрясла их изо всех сил.

— Где он? Где мой брат?

Ярость была полезной. Чистой. Лучше удушающего отчаяния. Этим можно было воспользоваться.

— ТЭТЧЕР! — закричала я снова, дергая решетку, пока плечи не загорелись огнем.

— Дайте мне увидеть его! Дайте мне увидеть моего брата!

Камера казалась меньше, стены будто сдвигались, давили. Мне нужно было выбраться. Нужно было найти его, спрятать в безопасное место, понять, как спасти его, пока не…

Нет. Я не буду об этом думать. Есть только сейчас. А сейчас нужно действовать.

Я отступила от решетки и подняла руки, потянувшись к звездам, к жгучему жару, способному плавить и металл, и камень. На мгновение в кончиках пальцев закололо, сила откликнулась… и ничего.

Я попробовала снова. Сильнее. Вложила все силы. Но связь исчезла, перерезанная так чисто, словно кто-то одним движением рассек веревку.