Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Громов Ян - Страница 3

— Я нужен там!

— Вы нужны здесь! — рявкнул я, не выдержав. — Кто проследит за поставками из Тулы? Аракчеев? Ему плевать на нарезы, ему бы отчитаться. Кто будет принимать новые партии? Кто будет писать наставления для егерей, чтобы они не испортили оружие в первом же бою? Ваше место здесь, у рычагов этого механизма, а не в седле!

Николай смотрел на меня с ненавистью. Впервые за год я видел в его глазах чужого, холодного человека. Того самого, который когда-нибудь мог бы смотреть на декабристов на Сенатской площади.

— Я тебя услышал, фон Шталь, — произнес он ледяным тоном, подчеркнуто официально. — Твое мнение принято к сведению. Но решение принимать буду я.

Он резко развернулся, сгреб карту со стола, скомкав её в кулаке, и пошел к выходу. У двери он остановился на секунду, не оборачиваясь. Плечи его были напряжены, как каменные.

Дверь хлопнула. Грохот эхом отозвался в пустой мастерской.

Я медленно выдохнул и опустился на табурет. Ноги держали плохо. Это был не просто спор. Это был бунт.

Кузьма завозился в углу, звякнув кружкой о ведро. Он подошел ко мне, держа в руках кружку с водой.

— Выпейте, барин… тьфу, мастер Максим, — тихо сказал он, протягивая воду. — Лица на вас нет.

Я взял кружку. Руки чуть дрожали. Вода была ледяной и от нее ломило зубы, но это немного привело меня в чувство.

— Зря вы так с ним, — буркнул Кузьма, глядя в пол. — Он же от чистого сердца. Горячий парень, кровь играет. Обидели вы его.

— Знаю, Кузьма. Знаю. Но лучше я его обижу, чем французский кирасир проткнет. Живой и обиженный он империи нужнее, чем мертвый герой.

— Оно-то так… — вздохнул мастер, забирая пустую кружку. — Да только слово, оно порой больнее ножа режет. «Трус» — это он со зла.

Я сидел в тишине, слушая, как ветер скребется в окно сухой веткой.

Взросление — процесс болезненный. И для того, кто растет, и для того, кто растит. Моя роль менялась. Я больше не был непререкаемым авторитетом и учителем-волшебником, достающим чудеса из рукава. Я становился советником. А советников, как известно, слушают только тогда, когда сами набьют шишек.

Остаток дня прошел как в тумане. Я пытался работать, но напильник валился из рук. Мысли крутились вокруг одного: пойдет он к Александру или нет? И если пойдет — что скажет Император?

Вечером, когда стемнело, в дверь тихонько поскреблись.

На пороге стояла Аграфена Петровна. Вид у нее был заговорщицкий, но тревожный. Она молча сунула мне в руку сложенный вчетверо листок бумаги и тут же исчезла в темноте, словно боялась, что само её присутствие здесь может навлечь беду.

Я развернул записку. Почерк Николая был неровным, буквы прыгали, видно было, что писал он второпях, возможно, на колене.

Три слова. Всего три слова без подписи и даты.

«Прости. Но я прав».

Я перечитал их раз пять. Хмыкнул. Гордый мальчишка. Извинился за оскорбление, но от своей цели не отступил. Упрямство — фамильная черта Романовых. Иногда она спасала Россию, иногда топила в крови.

Я подошел к своему тайнику. Поддел ножом половицу и положил туда записку. Это был еще один документ в моем личном архиве.

Он думает, что прав. Он думает, что всё зависит от его воли. Наивный.

Мне нужно как-то сообщить Марии Федоровне.

Вдовствующая императрица — единственный человек, который может наложить вето на любое безумство своих сыновей, кроме, разве что, самого Александра. Но Александр сейчас занят — он торгуется с судьбой за каждый полк. А мать… Мать услышит.

И мне придется убедить её, что не пускать Николая на войну — это не материнская слабость, а государственная необходимость.

Новость пришла не с парадного крыльца, а, как водится в России, через заднюю дверь. Аграфена Петровна, наш бессменный начальник дворцовой разведки в накрахмаленном чепце, впорхнула в мою клетушку с таким видом, словно несла не поднос с пирожками, а бомбу с дымящимся фитилем.

Она поставила поднос на стол, звякнув фаянсом, и понизила голос до шепота, от которого у меня мурашки побежали по спине.

— Беда, Максимка. Генерал-то наш, Матвей Иванович, нынче у вдовствующей Императрицы кофе кушал.

Я отложил чертеж зарядного ящика. Ламздорф и Мария Федоровна — сочетание само по себе взрывоопасное. Генерал ненавидел «бабье царство», но умел виртуозно использовать материнские страхи в своих целях.

— И о чем шла речь? — спросил я, стараясь казаться равнодушным.

— О Князеньке. — Старушка испуганно перекрестилась. — Сама не слышала, Катька-горничная сказывала, что генерал так убедительно вздыхал, аж посуда звенела. Мол, Николай Павлович совсем от рук отбился, голову потерял, фантазиями опасными увлекся. Хочет, говорит, на войну бежать. К самой границе, под пули.

Я скрипнул зубами. Старый лис. Он понял, что Александр занят подготовкой к войне и может пропустить очередную жалобу мимо ушей. Поэтому Ламздорф пошел к матери. Он не стал жаловаться на «инженерию», он доложил о «безрассудстве». Он знал, куда бить.

— А Императрица что?

— В гневе, Максимка. Велела вызвать Николая Павловича к себе немедля. Сейчас побегут за ним.

Аграфена исчезла так же быстро, как появилась, оставив меня наедине с холодеющим пирожком и горячим осознанием провала.

Если Николай войдет в покои матери сейчас, на эмоциях, после нашего спора, он наговорит лишнего. Он потребует отправить его в армию. Мария Федоровна, потерявшая мужа в Михайловском замке при весьма темных обстоятельствах, панически боялась за сыновей. Она запрет его. И заодно прикроет нашу лавочку, решив, что именно «железяки» внушили мальчику эти опасные мысли.

Нужно было действовать на опережение.

Я схватил лист бумаги, перо и рванул к Федору Карловичу.

Управляющий пил чай в своем кабинете, блаженно щурясь на скупое зимнее солнце. Мое появление разрушило идиллию.

— Герр Максим? Что случилось? На вас лица нет.

— Федор Карлович, срочно. Жизненно важно. Эта бумага должна попасть к Марии Федоровне до того, как туда войдет Великий Князь.

Управляющий поперхнулся чаем.

— Вы в своем уме? Я не могу врываться к вдовствующей Императрице!

Скажите, что это касается безопасности поставок из Тулы. Скажите, что это вопрос государственной казны.

Я быстро писал, почти царапая бумагу. Это была не просьба о помиловании. Это была сухая, циничная «Инженерная записка о критической роли Великого Князя Николая Павловича в обеспечении оборонного заказа».

Я не писал о его желаниях или чувствах. Я бил фактами.

«…Производство нарезных штуцеров в Туле находится на критическом этапе отладки. Личное участие Его Высочества в контроле качества и утверждении образцов является единственной гарантией своевременной поставки вооружения в Действующую армию. Без его надзора проект внедрения гальванической защиты стволов будет заморожен, что повлечет убытки в размере…»

Я намеренно сгущал краски, превращая пятнадцатилетнего подростка в незаменимый винтик военной машины.

— Передайте, — я сунул записку управляющему. — Федор Карлович, от этого зависит, будем ли мы с вами здесь работать через месяц или пойдем по миру.

Он посмотрел на меня, вздохнул, поправил парик и, взяв бумагу двумя пальцами, поспешил к выходу.

Я остался ждать в коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене.

Через десять минут по коридору прошел Николай. Он шел быстро, чеканя шаг, лицо его было каменным. Он даже не заметил меня, скрывшись за тяжелыми дверями покоев матери.

Время потекло медленно, как гудрон.

За дверями не было слышно криков. Там шел разговор, исход которого был предрешен. Мария Федоровна прочитала мою записку? Наверняка. Подействовала ли она?

Я надеялся, что она увидит в этом аргумент, чтобы оставить сына при себе. Но я просчитался в другом.

Двери распахнулись через двадцать минут.

Николай вышел. Он не шел — он брел. Его плечи были опущены, а лицо стало серым, словно присыпанным пеплом. В глазах стояла пустота.