Государевъ совѣтникъ. Книга 3 (СИ) - Громов Ян - Страница 10

Перед глазами стояли другие картины. Леса, придорожные кусты, овраги. Полторы тысячи человек. Полторы тысячи егерей, которых я никогда не видел, но которых мы вооружили.

Где они сейчас? Рассыпаны ли они по этой карте мелкими точками, слишком маленькими, чтобы их отмечать кружочками? Лежат ли они в засадах у переправ, выцеливая офицеров в синих мундирах?

Или они уже мертвы? Сметены картечью, затоптаны кавалерией Мюрата, бросили свои тяжелые, непривычные штуцеры в грязь при отступлении?

«Наставление…» — пронеслось в голове. — «Читай ветер. Целься в грудь. Твой щит — расстояние».

Работает ли это там, где воздух пахнет гарью и страхом, а не типографской краской?

— Максим, — голос Николая вырвал меня из задумчивости. Он сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на карту с какой-то детской беспомощностью. — А если мы не успеем соединиться? Если они разобьют нас поодиночке?

— Успеем, — соврал я уверенно, хотя знал, что под Смоленском будет очень жарко. — У нас нет другого выхода. Россия слишком большая, чтобы ее можно было проглотить за один раз. Они подавятся.

Я посмотрел на красную линию фронта.

— А наши штуцеры, Ваше Высочество… они сейчас — те самые кости в горле, на которых эта махина должна начать кашлять.

Календарь врал. На бумаге был конец июня, время белых ночей и цветущей сирени, но для нас время измерялось не датами, а верстами отступления и толщиной папки с донесениями.

Очередная весточка прорвалась через плотный туман неизвестности спустя две недели после перехода Немана. Курьер от Аракчеева — неприметный фельдъегерь с лицом, стёртым дорожной пылью до состояния серой маски, — привёз пакет из-под Гродно.

Я вскрывал его в мастерской, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от страха, а от того специфического зуда инженера, который запускает сложный механизм и ждёт: взорвётся или заработает?

Николай стоял рядом, вцепившись в край верстака так, что казалось он не дышал.

В пакете лежал лист грубой бумаги, исписанный торопливым штабным почерком. Чернила местами расплылись — видимо, писали под дождем или в сырой палатке.

«…При отходе арьергарда 2-го корпуса, — читал я вслух, стараясь, чтобы голос не сорвался, — была задействована особая стрелковая команда егерей. Огонь открыт по авангарду кавалерии короля Неаполитанского (Мюрата) с дистанции, определённой квартирмейстером в шестьсот-семьсот сажен…»

Я замолчал, переваривая цифру. Семьсот сажен. Почти полтора километра. Это за гранью понимания любого линейного офицера той эпохи.

— Читай дальше! — хрипло потребовал Николай.

«…Противник потерял двух офицеров и трёх рядовых кавалеристов. Строй смешался. Авангард остановился, ожидая подхода артиллерии, полагая, что наткнулся на скрытую батарею. Источник огня противник определить не смог».

Тишина в мастерской стала звенящей.

Николай выхватил у меня лист. Его глаза бегали по строчкам, жадно выхватывая суть.

— Не смог определить… — прошептал он, и вдруг его лицо озарила злая, торжествующая улыбка. Он с размаху ударил кулаком по ладони. — Работает! Господи, Макс, оно работает! Семьсот сажен! Они даже не поняли, откуда прилетело!

— Мюрат привык к атакам в лоб, — заметил я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна облегчения. — Он думал, что нарвался на картечь. А это были всего лишь свинцовые осы.

— Свинцовые осы… — повторил Николай, пробуя фразу на вкус. — Красиво. И страшно.

Он метнулся к карте, висящей на стене, схватил карандаш и с мстительным наслаждением начертил точку под Гродно.

— Это только начало, — сказал он, повернувшись ко мне. В его глазах горел тот самый огонь, который я пытался раздуть полгода. — Если они будут останавливаться каждый раз, думая, что перед ними батарея, мы выиграем часы. А часы складываются в дни.

Второе донесение пришло через четыре дня. Район Вильны. Корпус Удино.

На этот раз бумага была более официальной, с печатями штаба корпуса. Тон документа изменился. Если первое донесение сквозило недоверием («дистанция, определённая квартирмейстером» — читай: «показалось спьяну»), то здесь чувствовалось сухое уважение.

«…Егерская команда № 4, находясь в лесном завале, произвела огневой налёт на штабную группу противника на марше. Дистанция запредельная. Результат подтверждён визуально: ранен офицер штаба в звании полковника, убит адъютант маршала. Противник, не вступая в боевое соприкосновение, был вынужден развернуть цепи вольтижеров для прочесывания леса, чем задержал движение колонны на день».

— День! — Николай ткнул пальцем в карту, где линия Барклая-де-Толли медленно отползала на восток. — День задержки целого корпуса ценой десятка пуль. Это… это невероятный результат, Максим!

Я усмехнулся.

— Заметьте, Ваше Высочество, — я указал на строчку в донесении. — Полковник и адъютант. Они выбивают «мозг», а не «мышцы». Наши уроки не прошли даром.

Мы ввели новый ритуал. Каждый вечер, когда дворец погружался в сон, мы запирались в мастерской и открывали «Бухгалтерию смерти» — толстую тетрадь в кожаном переплёте.

Николай садился за стол, я диктовал данные из донесений, которые теперь приходили всё чаще. Система Аракчеева работала без сбоев: копии всех рапортов, где упоминались «особые команды» или «нарезные штуцеры», ложились к нам на стол.

— Двадцать восьмое июня, — диктовал я. — Переправа через Дисну. Ветер боковой, порывистый. Дистанция четыреста. Выбит унтер-офицер саперной роты.

— Унтер? — Николай нахмурился, макая перо в чернильницу.

— Он руководил наведением понтонов. Без него солдаты провозились лишних полдня.

— Понял. Пишу: цель тактическая, приоритет — управление. Условия: ветер сложный, поправку брали «на два корпуса».

Мы наносили эти микроскопические уколы на огромную карту Империи. Сначала это были редкие точки. Потом они начали складываться в пунктирную линию — шрам, который наши егеря оставляли на теле Великой Армии.

Я начал замечать закономерность. Я ведь не просто читал — я анализировал. Глаз инженера искал в хаосе войны систему.

— Смотрите сюда, — сказал я на вторую неделю, разложив перед Николаем сводную таблицу. — Вот Гродно. Лесистая местность, холмы. Эффективность высокая, потерь у наших — ноль. Французы просто не видят, куда стрелять в ответ. Да и недоступно им такое расстояние.

Я перевёл палец на другой участок.

— А вот стычка у открытого тракта под Минском. Егеря попытались работать с голого поля, прикрываясь только кустарником. Результат: их засекли разъезды польских улан. Троих изрубили, двоих взяли в плен. Штуцеры потеряны.

Николай помрачнел. Потеря даже одного штуцера воспринималась им как личная трагедия.

— Кавалерия, — глухо сказал он. — На открытом месте улан быстрее, чем егерь перезаряжается.

— Да, на открытой местности они смертники. Им нужна «нора»: лес, овраг или руины.

Я взял чистый лист бумаги.

— Нужно дополнение к наставлению. Срочное.

Николай кивнул и подвинул к себе чернильницу.

«Пункт первый. Категорически избегать открытых позиций, даже если они дают лучший обзор. Жизнь стрелка и сохранность оружия важнее красивого выстрела».

«Пункт второй. Использовать естественные укрытия: опушки, густой подлесок, крутые берега рек. Позиция должна иметь скрытый путь отхода».

— И вот что ещё, — добавил я, подумав. — Жадность. Самый страшный грех снайпера. Хочется стрельнуть ещё раз, когда видишь врага как на ладони.

— Три-четыре выстрела, — подхватил мою мысль Николай. — И уходить. Не ждать, пока они опомнятся и накроют картечью или пустят кавалерию.

— Пишите: «После третьего залпа — немедленная смена позиции. Выстрелил — исчез. Ты призрак, а не герой, стоящий насмерть».

Николай быстро записывал, скрипя пером. Потом остановился, задумался и начал рисовать.

Это была простая, грубоватая схема, но понятная любому солдату. Лес. Опушка. Крестиком обозначена позиция стрелка. Стрелочкой — направление выстрела. А назад, вглубь леса, вела извилистая линия — путь отхода. На линии стояли цифры — шаги до условной точки сбора.