Хугбранд. Сын Севера (СИ) - Головань Илья - Страница 2

«Нет! Я не могу так сделать!», — кричал в своих мыслях Хугбранд. Вместо славного боя и славной смерти — трусливый побег. Но слова главы рода были важнее личных желаний. Хугбранд обернулся и быстро отыскал единственное окно. Оно было слишком узким, чтобы хоть один дружинник смог через него протиснуться. Но Хугбранд мог.

Уцепившись руками, он подтянулся наверх. В последний раз Хугбранд бросил взгляд на отца в гуще боя, и руки затряслись. Но больше Хугбранд не был прежним. Он был частью дружины и сейчас выполнял приказ — сглотнув комок в горле, Хугбранд вылез через окно.

Вокруг врагов не оказалось. Никто бы не поверил, что дружинники смогут вылезти через такое маленькое окно. Быстро оглянувшись, Хугбранд побежал вперед.

«Остальная дружина! Если они помогут, то сможем оттеснить врагов!», — подумал он.

Только верхушка дружины пила в зале. Остальные дружинники были в другом месте — отдельном здании неподалеку. Хугбранд со всех ног побежал туда, но еще на подходе услышал звуки битвы.

Очевидно, что катафракты напали на всех дружинников. Отец это сразу понял, но Хугбранд — только сейчас.

Все это было ловушкой. С того самого момента, как их послали сюда, на край страны, судьба дружины была решена. Один из катафрактов кричал о смерти басилевса — вряд ли он врал. От дружинников избавлялись, как от личного отряда басилевса.

Если бы это произошло в столице, Хугбранд не смог бы сбежать. Но здесь все было иначе. До границы было рукой подать — и Хугбранд бросился к лесу, где всего несколько часов назад ему даровали имя.

Ветки хлестали лицо, коряги под ногами заставляли падать, но Хугбранд вставал и бежал. Зал, где сейчас погибал его отец, был все дальше и дальше. Шаги стали для Хугбранда отсчетом жизни его братьев. Сколько всего дружинников осталось? Десять? А теперь, может, пять? Может, и вовсе один, израненный и забившийся в угол? Все, что мог сделать Хугбранд — пожелать дружинникам славной смерти.

Он не бежал бездумно. Путая следы, он уходил глубже в лес. Густые кроны почти не пропускали свет, сложно было сказать, день сейчас или утро. Совсем ненадолго Хугбранд уснул, сев и прижавшись спиной к поросшему мхом ясеню, но проспал всего пару часов, чтобы снова побежать.

Впереди показался огромный дуб. Всего одно дерево, которое возвышалось над всем лесом. Стоило Хугбранду увидеть дуб, как он замедлился, а потом и вовсе остановился.

Клокочущая ярость прокатилась по груди и добралась до рта:

— Эйдур! Я клянусь тебе, что отомщу убийцам своего отца!

Нельзя давать обещания богу клятв бездумно. Эйдур дарует силу, но если не сможешь выполнить клятву, наказание будет страшным. Раньше Хугбранд боялся даже упоминать имя верховного бога. Все изменилось.

Хугбранд продолжил свой бег. От усталости он не заметил обрыва под ногами. В последнее мгновение Хугбранд смог удержаться на ногах и вместо того, чтобы упасть, съехал по склону обрыва, оказавшись на лесной дороге.

Перед парнем верхом на лошадях сидели всадники. Они были слишком близко, и Хугбранд начал быстро прикидывать, как сбежать. У него была всего одна сторона, вот только лес там был редким.

Доспехи всадников отличались от тех, которые привык видеть Хугбранд. Перед ним были воины Гернской Лиги, но это ничуть не успокаивало. Именно с ними воевала дружина его отца, Хугвальда, а значит, любой дёт был врагом для воинов Лиги.

Всадник спросил что-то — Хугбранд его не понял. Воины сразу потянулись к оружию, и в ответ самый молодой дружинник Хугвальда схватился за кинжал.

Смеясь, один из всадников спрыгнул на землю. Он достал из ножен меч и угрожающе, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, будто во время морской качки, двинулся к Хугбранду.

— Я вспорю тебе горло, — сказал на дётском дружинник. Повернувшись боком к врагу, Хугбранд выставил руку с кинжалом вперед. Колени расслабились и согнулись, опуская тело ниже. Не осталось никаких эмоций, только решительность. Будь в руках Хугбранда топор или меч, он не был бы так уверен. Но Хугбранд держал свой кинжал, с которым не расставался с шести лет.

Главный всадник в шлеме с острым и длинным забралом что-то крикнул и подъехал ближе, а тот, кто собирался драться с Хугбрандом, нехотя убрал меч в ножны.

— Ты понимаешь меня? — спросил глава всадников на лефкийском.

Для него язык был не родным, за одно только произношение во дворце всадника подняли бы на смех. Но в голосе этого человека ощущалась сила — такая, какую редко услышишь. Так говорил и отец: никто не посмел бы обращать внимание на ошибки, ведь их заслоняла сила.

— Да, — ответил Хугбранд, даже не собираясь менять стойку.

— Как относишься к Лефкии?

Вопрос можно было понять двумя разными способами. Глава всадников спрашивал про статус Хугбранда, но парень решил понять слова буквально.

— Я ее ненавижу.

Всадник хмыкнул. Ответ его явно устроил.

— Родители?

— … Сирота.

— Я найду тебе применение, — сказал всадник, и в его голосе Хугбранд услышал веселье. Ситуация забавляла этого сильного, но незнакомого человека, а Хугбранду не оставалось ничего другого, кроме как последовать за всадниками.

Лефкия умела впечатлять. Столько людей маленький Рысятко не видел никогда: они копошились всюду, как муравьи, ходили, строили, ездили верхом, давали уличные представления и продавили еду. Одежда этих людей была яркой и разноцветной — совсем не такой, как дома. В глазах рябило, но по-настоящему впечатляли лефкийские города.

Стены из камня возвышались со всех сторон. Даже дома лефкийцев, казалось, непросто взять штурмом, что уж говорить о городских стенах, ведь они были действительно огромными. На все это Рысятко смотрел с открытым ртом. Далекое родное поселение казалось маленькой деревней на фоне лефкийского великолепия.

— Подожди еще, столицу увидишь, — сказал тогда отец.

Местные так ее и называли — Столица. Отец был прав: стоило вдалеке показаться гигантским стенам, как все внимание мальчика сосредоточилось на них.

Столица потрясала и ужасала. Ее размеры казались абсурдными, настолько большой она была. Три ряда каменных стен опоясывали город, и только лишь шпили дворца и башни храмов могли возвышаться над ними.

В дворце, куда легко поместились бы все люди, которых Рысятко видел до приезда в Лефкию, отец завел неожиданный разговор.

— Ты будешь учить местные обычаи и местный язык у Храфссона.

Среди дружинников Храфссон из рода Храфана считался одним из умнейших. Оно и не удивительно: пусть Храфссон сражался вместе со всеми, в одном строю, в юношестве он прошел обряд посвящения в жрецы Клятвенного.

— Что? Почему, отец? Я хочу быть дружинником! — удивился Рысятко. — Другие дружинники не учат лефкийский, зачем он им?

— Но я знаю этот язык. Как бы я разговаривал с нанимателями? Ты хочешь стать только дружинником?

— … Нет, отец.

— Если ты хочешь только размахивать топором — заставлять не стану. Но если в тебе горит огонь нашего рода — узнай как можно больше. Знания порою важнее силы, Рысятко. Если ты будешь знать их язык — ты будешь знать, о чем они говорят. Все их пересуды, все их приказы. Учись, сын. Мы пришли сюда, как наемники, а значит, работаем здесь. Если тебе приходится склонять голову — учись становиться «своим» и полезным. Мы, дёты, не привыкли к интригам. Но если не знать истинное лицо союзника — в будущем он станет твоим врагом. Запомни это.

Глаза Хугбранда распахнулись еще до того, как прокричал первый петух. Наступил очередной день в поместье Зиннхайм, а для слуг он начинался особенно рано.

В комнате вместе с Хугбрандом жили еще трое. Каждый мог встать с кровати на час позже, но это не касалось Хугбранда, ведь он помогал на кухне.

Ополоснувшись в бадье, Хугбранд стер с себя липкий пот. Ночью опять снилось детство, а точнее приезд в Лефкию, с которого все и началось. Тогда отец сказал, что союзник может обратиться во врага, если ты не изучишь его как следует.