Ω - Ходков Николай - Страница 2

Роман лежал с открытыми глазами. Потолок был белый, с трещиной в углу, которая год назад была короче. Он следил за этой трещиной, как другие следят за комнатным растением: без интереса, но регулярно. Трещина росла. Растения он не держал – забывал поливать.

Встал. Ноги на холодный ламинат. Зима не сдавалась: за окном было серо, плотно, и фонари во дворе ещё горели, хотя по календарю март. Москва в марте – город, который врёт, что скоро весна.

Кухня – четыре шага от кровати. Студия, тридцать два квадрата в Марьино. Он купил её три года назад, после развода. Ирина осталась в двушке на Академической – с Машей, с кошкой и с посудомоечной машиной, за которую он ещё год выплачивал кредит. Квартира в Марьино была дешёвой, тихой и абсолютно пустой. Ему нравилось.

Кофе – растворимый. Он знал, что это плохой кофе. Коллега Настя из гистологии говорила, что растворимый кофе – это «оскорбление зерна». Настя пила латте с овсяным молоком из термокружки и читала книги про осознанность. Роман пил «Нескафе Голд» из кружки с отколотой ручкой и читал протоколы вскрытий.

Каждое утро выглядел одинаково. Кофе. Бутерброд с сыром – «Российский», нарезка из «Пятёрочки». Новости по телефону: пролистать заголовки, не вчитываясь. Душ. Одеться. Выйти.

Он не любил утро. Не ненавидел – просто не любил. Утро было промежуточным состоянием: ты уже не спишь, но ещё не работаешь. А Роман предпочитал либо одно, либо другое. Промежуточные состояния его раздражали. Возможно, поэтому развод прошёл легко – они полтора года жили в промежуточном состоянии, и когда Ирина сказала «может, хватит», он почувствовал не боль, а облегчение. Как когда снимаешь перчатки после долгого вскрытия и разминаешь пальцы.

Об этом он никому не рассказывал. Тем более – Ирине.

II.

Бюро судебно-медицинской экспертизы находилось в Тарном проезде. Старое здание в глубине квартала, за шлагбаумом, за тополями, которые летом засыпали двор пухом. Зимой тополя стояли голые и чёрные, как схемы кровеносных сосудов на учебных плакатах.

Роман работал здесь одиннадцать лет. Пришёл после ординатуры, молодой, серьёзный, уверенный, что будет заниматься наукой. Наука не случилась. Случилась рутина: четыре-пять вскрытий в день, протоколы, гистология, запросы из следственного комитета, сломанные весы, хронически текущий кран в санитарной комнате и Лёша-санитар, который каждое утро приветствовал его одинаково:

– Рома, доброе утро. Тебе с клиентами сегодня повезло.

– В каком смысле?

– В смысле немного. Три штуки всего.

«Три штуки» – это три тела. Лёша говорил «штуки», потому что одиннадцать лет в морге делают с языком примерно то же, что одиннадцать лет в армии: всё становится казённым и коротким. Не «умерший» – «клиент». Не «вскрытие» – «работа». Не «тело ребёнка» – Лёша просто молчал. В такие дни он не шутил вообще.

Роман переоделся в раздевалке. Халат, фартук, перчатки, бахилы. Щиток он надевал не всегда – только на «грязных»: тех, кто долго лежал до обнаружения. Сегодня, судя по списку, все трое были свежие.

Первый – инфаркт, семьдесят два года, из больницы, спорный клинический диагноз, родственники написали жалобу. Рутина.

Второй – ДТП, мужчина сорока лет, закрытая черепно-мозговая, перелом основания черепа. По направлению следственного отдела. Рутина, но тяжёлая: документации много.

Третий – Зубов.

III.

Зубова привезли вчера вечером. Роман начал с него – не по порядку, а потому что направление было помечено красным: «следствие ожидает заключение в сжатые сроки». Это значило, что кто-то наверху торопил. Значило, что случай странный.

Он открыл дверь секционного зала. Запах ударил сразу – не резко, а привычно, как запах собственной квартиры, который замечаешь только после отпуска. Формалин, хлорка, металл, холод. Холод здесь был не абстрактный, а конкретный: из вентиляции дул воздух, который никогда, ни при каких обстоятельствах, не был тёплым. Роман как-то спросил завхоза, можно ли настроить температуру. Завхоз посмотрел на него, как на человека, попросившего кондиционер в склепе, и ничего не ответил.

Зубов лежал на втором столе. Стол – нержавеющая сталь, жёлоб по краям для стока жидкости, лампа на подвижном кронштейне сверху. Тело накрыто белой простынёй. Роман снял простыню, сложил, положил на каталку рядом.

Мужчина. Среднего роста. Средней комплекции. Лицо обычное – без шрамов, без татуировок. Волосы тёмно-русые, коротко стриженные. На правом запястье – часы. Casio, электронные, дешёвые. Часы остановились в 17:42.

– Лёш, – позвал Роман.

– Тут. – Лёша зашёл из предбанника, дожёвывая что-то. Он всегда что-то жевал: бублик, сушку, ириску. Роман давно перестал задавать себе вопрос, как можно жевать ириску в метре от трупа. Привычка – анестетик сильнее формалина.

– Документы дай.

Лёша передал папку. Тонкая, казённая, с номером. Роман раскрыл.

Зубов Игорь Петрович, 1981 г. р. Адрес регистрации – Москва, ул. Кастанаевская, 47, кв. 12. Место работы – НИИСИ РАН (Научно-исследовательский институт системных исследований Российской академии наук). Должность – старший научный сотрудник. Обнаружен 13 марта в 19:15 на набережной Тараса Шевченко, на скамейке, в сидячем положении. Прохожий вызвал скорую. вызвал скорую. Бригада констатировала смерть.

Со слов прохожего: «Я подумал, мужчина спит. Потом увидел, что он не дышит. Подошёл – а у него из носа вода течёт».

Роман закрыл папку.

– Давай начнём, – сказал он.

– Давай, – сказал Лёша. – Спокойный мужик. Хорошо лежит.

Это тоже был профессиональный язык. «Хорошо лежит» – значит тело не повреждено, не раздуто, не пахнет сильнее обычного. Работать будет спокойно.

Роман включил диктофон.

IV.

Наружный осмотр – двадцать минут.

Роман работал методично. Он осматривал тело, как читал текст: сверху вниз, слева направо, не пропуская строк. Голова. Лицо. Шея – без борозд, без ссадин, без следов давления. Грудная клетка – симметричная, без деформаций. Живот – мягкий. Руки – чистые, ногти подстрижены, под ногтями – ничего. Ноги – без отёков, без повреждений.

Ничего.

Он вернулся к голове. Провёл пальцами по волосам – сухие. Осмотрел уши. Заглянул в носовые ходы с фонариком. И остановился.

В правом носовом ходе – тонкая плёнка прозрачной жидкости. Не слизь – слишком водянистая. Не кровь – бесцветная.

Он взял ватный тампон. Промокнул. Поднёс к лампе. Прозрачное. Без запаха.

Потом – на язык. Он знал, что этого делать нельзя. Не по инструкции. Но Роман работал одиннадцать лет, и за одиннадцать лет он выработал набор привычек, которых нет ни в одном учебнике. Некоторые из них экономили время. Некоторые – спасали от ошибок. А некоторые – например, эта – просто были.

Солёная.

Не чуть-чуть, не «кажется». Солёная, как море.

Он поднёс тампон к свету ещё раз. Рука не дрожала – руки у него никогда не дрожали. Это была профессиональная заслуга, выработанная не за один год: скальпель требует постоянства, а постоянство – это прежде всего контроль над телом. Но сейчас ему хотелось, чтобы рука всё-таки дрогнула. Хоть немного. Хоть намёком. Потому что дрожь означала бы – он удивлён. А удивление означало бы – это для него ново.

Соль была реальной. Не галлюцинацией. Не усталостью рецепторов. Он знал вкус хлорида натрия в диагностических концентрациях – он однажды, в ординатуре, случайно лизнул палец после работы с физраствором, и профессор Бахметьев отчитал его пять минут. С тех пор он помнил этот вкус: резкий, однозначный, без оттенков.

Это был точно он.

Роман опустил тампон. Лёша всё ещё стоял у стены. Жевал медленно, почти неслышно.

– Лёш, – сказал Роман. – Ты слышишь что-нибудь?

– Чего именно?

– Ничего. Просто спросил.

Он выбросил тампон в контейнер. Взял второй. Промокнул в правом носовом ходе – там было меньше, совсем чуть-чуть, как остатки после испарения. Отложил. Взял третий – из трахеи, там побольше, потому что трахея – это глубже. Это значило: жидкость шла сверху вниз, от верхних дыхательных путей к нижним. Или снизу вверх – из лёгких к носу. Стандартная картина при утоплении: захлебнулся, вода прошла дерево целиком.