Родственники. Мгновения - Бондарев Юрий Васильевич - Страница 2

Но, успокаивая себя, он вспомнил адрес на привезенном им письме, слова на конверте «профессору Грекову», написанные и подчеркнутые рукою матери. И, невольно улавливая вчерашнюю настороженность в тоне Грекова и вместе с тем испытывая стыд после неуклюжего разговора с Ольгой Сергеевной, подумал: «Нет, они не знали, что мать умерла».

– Значит, вы приехали? – спросил Греков и остановился перед книжным шкафом, приподнялся на цыпочки, забросил руки за спину, хрустнул пальцами. – Как вы спали? Удобно вам было? Вы впервые в Москве?

– Спасибо.

Никита с неудобством переводил взгляд с домашних, непонятно почему приковавших его внимание профессорских шлепанцев на шевелящиеся в широких рукавах пальцы за спиной, на его седой до нежной серебристости затылок. А Греков стоял, выпрямив спину, лицом к книжному шкафу, и показалось Никите, что профессор в стекло, как в зеркало, наблюдал за ним, все похрустывая пальцами.

– Так. Значит, это письмо? Письмо…

– Да, – сказал Никита.

– Да, да, да… Но это могло быть ошибкой, невероятной, страшной ошибкой! – зазвеневшим голосом заговорил Георгий Лаврентьевич, подойдя к двери, и задернул портьеру. – Все это может быть ужасной ошибкой!..

– Вы о чем говорите? – не понял Никита.

– Нет, никому не сообщить о болезни… Умереть в одиночестве! Надо быть немыслимо сильным человеком! И вы один, конечно, были с ней? И она никого из родственников не хотела видеть в больнице?

Георгий Лаврентьевич шагал по кабинету, по толстому ковру, мимо дубовых книжных шкафов, кожаных кресел, и волнами колыхался перед глазами Никиты его длинный халат.

– Не хотела…

Греков со страдальческой гримасой сел к письменному столу, повозился в кресле, с медлительной осторожностью вытянул из-под книг какую-то бумагу и пристально стал глядеть на нее. Он не читал, а только, казалось, смотрел в одну точку.

«Это письмо матери», – подумал Никита.

– Она… страдала? – хрипло спросил Греков. – То есть как она умирала? Тяжело? Нет, я не хотел у вас этого спрашивать. Но я старик, я на пять лет старше своей сестры. В моем возрасте уже ничему не удивляешься. В некрологах каждый день читаешь знакомые фамилии. Наше поколение уходит… Роковой круг суживается. Эти модные беспощадные болезни – инсульт, инфаркт, рак – это ужасно! И всем, почти всем нам суждено умереть от этих страшных болезней двадцатого века…

Он, зажмурясь, покачал головой.

На столе зазвонил телефон. Греков открыл глаза, повторил: «Да, от этих болезней», – и, как бы отталкивая от себя что-то, махнул рукой в широком рукаве халата, потянулся к аппарату.

– Да, милый мой, – слабым голосом заговорил он. – Да, да. Через два часа. Начинайте без меня. Ах, здоровье? У людей моего возраста да еще накануне юбилея уже нетактично спрашивать о здоровье. – Он вяло улыбнулся Никите. – Спрашивают, как анализы, как электрокардиограмма. Да. Спасибо, мой друг, спасибо.

Он опустил трубку, задумчивое лицо его порозовело, прозрачно-голубые глаза заскользили по столу, испуганно остановились, опять замерли на листе бумаги.

Никита молчал.

– Самое естественное и самое непоправимое – это физическая смерть, – заговорил Греков печально. – Мелькнула в мироздании, вспыхнула материя и погасла, растворилась во вселенной. Как будто ее и не было. Каждый доходит до своей вехи, и время беспощадно сталкивает его в небытие. Навсегда. И так со всеми. Закрыты все двери. И окончены все счеты с жизнью. Скажите… что она в последние часы говорила вам? О чем думала? Что говорила о прожитой жизни? Я ее не видел в последние годы. Я ее давно не видел…

Греков произнес последние слова затухающим голосом, потирая переносицу; он слегка покачивался в кресле, как в дремоте. И было непонятно, успокаивает ли он себя или страдает оттого, что не видел мать перед ее смертью, или так странно думает вслух – и, все больше испытывая неудобство, Никита сказал:

– Она ничего мне не говорила.

Георгий Лаврентьевич широко открыл глаза – в их прозрачной голубизне мелькнул ужас, какой бывает у человека, разбуженного резким толчком.

– Моя сестра, моя сестра… – пробормотал он.

И, откинув голову, затих на секунду с жалким, удивленным лицом, но сейчас же, легонько переведя дыхание не на полную грудь, ощупью выдвинул ящик стола, достал коробочку с валидолом.

– Вам плохо? – Никита неловко привстал. – Может быть… воды?

Сделав неопределенный жест, Греков глубоко вдохнул воздух ртом.

– Ничего… Это звонки, – успокаивающим шепотом сказал он. – Звонки. Возраст. Не беспокойтесь. Ничего, ничего. Она… в этом письме… – после молчания заговорил он уже несколько громче, – просит меня, чтобы я посодействовал вашему переводу. Из Ленинграда. В Московский университет. Вы этого хотели? Я постараюсь это сделать. Незамедлительно.

Никита задвигался на теплом краешке кожаного кресла, ничего не понимая, машинально полез за сигаретой.

– Зачем же? – спросил он.

– Что вы? – Греков перевел дыхание и, заметив сигарету в пальцах Никиты, умоляющим взглядом попросил не курить. Никита смял сигарету, сунул ее в спичечный коробок.

– Вы сказали: «Зачем?» – проговорил Георгий Лаврентьевич. – Позвольте… Вера также просит, чтобы я помог вам обменять ленинградскую квартиру на московскую. Я помогу вам, хотя будет нелегко… Но я попытаюсь…

– Я не хотел, это не так, – ответил удивленно Никита, стараясь понять, почему мать в предсмертном письме просила о его переводе в Москву. – Мать сказала мне в больнице, что я должен буду поехать к вам. Когда передавала письмо, она просила только об этом…

Греков наблюдал за ним с выжидательно-ощупывающим выражением.

– Ваша мать была известным ученым… И в Ленинграде у вас, должно быть, большая квартира.

– У нас не было большой квартиры, – возразил Никита. – Две комнаты в общей… Нам с матерью не было тесно. Потом, когда мать положили в больницу, я сдал комнаты полковнику. Соседу, у него четверо детей… А сам только приходил ночевать. После смерти матери я попросил койку в общежитии. В университете. Мне обещали.

– Но для чего, для чего вы сдали свои комнаты?

– Мне нужны были деньги.

Греков спросил суховато:

– Разве вы не получали стипендии?

– Получал. Но мать долго лежала в больнице, – сказал Никита и, сказав это, увидел заалевшие, как от внутреннего жара, щеки Георгия Лаврентьевича. – И я хотел, чтобы… Разве вы не знаете, для чего нужны деньги, когда кто-нибудь болеет?

Георгий Лаврентьевич молчал, пристально глядя в стол, сутулясь; его нависшие белые брови подрагивали, он будто прислушивался к своему дыханию. Это прислушивающееся, углубленное выражение удивило Никиту, и удивил голос, ослабленный, разбитый:

– Я, кажется, уже спрашивал… Скажите, Вера… моя сестра говорила что-нибудь перед смертью о своей молодости? Она страдала, жалела о чем-нибудь?

– Нет, – сказал Никита. – Я не знаю.

– И у нее были слабости, – безжизненно выговорил Греков и утвердительно прикрыл глаза. – И у нее…

На письменном столе снова зазвонил телефон. Греков, вздрогнув, невнимательно и брезгливо поднял и опустил кончиками пальцев трубку, но телефон вновь затрещал требовательным звонком, отдаваясь в ушах.

В дверь тотчас постучали.

– Георгий, можно? К тебе пришли из комитета. И звонят из газеты. Прости уж, пожалуйста.

Греков неприязненно повернулся к двери, затем, колыхая широкими рукавами халата, суетливо выскочил из-за стола и своей нервной танцующей походкой подбежал к двери, отдернул портьеру.

– Оленька! – решительным и вместе умоляющим тоном крикнул он в приоткрытую дверь. – Из комитета в два, в два часа, я предупредил! Я занят. Кто там? Пискарев? Пусть подождет! И прошу, пожалуйста, или выключить телефон, или всем говорить, что я болен. Неужели нельзя меня избавить от телефонных разговоров по утрам? Опять консультация? Я не стол справок. Есть другие специалисты, наконец!

– Ты должен принять Пискарева, – с вежливой настойчивостью ответила Ольга Сергеевна. – Ты обещал и должен. Ты забыл? И подойди, пожалуйста, к телефону.