Срочно замуж! или Демон в шоке (СИ) - Амеличева Елена - Страница 8

- Ну и? - раздалось из-под стола.

Я опустила глаза. Шустрик и Пухлик сидели на перевернутой тарелке, задрав мордочки, и смотрели на меня с выражением глубочайшей заинтересованности. Уши торчком, усы дрожат, глаза блестят - настоящие сплетники.

- И ничего, - сказала севшим голосом. В горле пересохло, будто я час бежала по пустыне.

- А почему он не… - начал Шустрик. Подвигал бровями, многозначительно замолчал и покосился на то место, где только что стоял демон.

- НИЧЕГО.

Слово вылетело хлестко, как пощечина. Фамильяры переглянулись. Обменялись взглядами.

- Понятно, - сказал Пухлик, поправляя лапкой хвостик. - Кризис отрицания. Классика. Первая стадия - гнев, вторая - торг, третья - заедание сладким.

- Замолчите, - попросила их. - Пожалуйста. Просто… замолчите.

Я села на стул, который только что занимал демон. Медленно, осторожно, будто боялась спугнуть то, что осталось после него. Деревянная спинка еще хранила тепло - странное тепло, не жаркое, а глубокое, проникающее, будто он сидел здесь не пять минут, а час.

Передо мной стояла пустая тарелка.

Он съел всё. До последней крошки. До последней капли желтка, до последней веточки зелени. Я провела пальцем по гладкому фарфору, провела по ободку, собирая невидимую пыль, и вдруг улыбнулась. Сама не знаю чему. Может, тому, как он смотрел на мясо. Может, тому, как улыбнулся впервые. Может, тому, что в этой пустой тарелке было что-то большее, чем просто ужин.

- Спокойной ночи, Ваше Темнейшество, - шепнула в пустоту.

Тишина. Кухня молчала. Свеча оплывала, воск стекал по подсвечнику белыми слезами. Где-то за окном ухнула сова. Где-то в старых стенах скрипнула половица. Обычные ночные звуки. Обычная жизнь.

Но где-то в глубине особняка, на три этажа выше, кто-то, может быть, тоже не спал. Лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о полыни и морозе. И о том, как вкусно может быть яйцо с мясом, если его жарили не просто так, а с чем-то еще.

С чем - я не решалась признаться даже себе.

Прижала ладонь к груди - туда, где все еще колотилось сердце. Туда, где на коже, в том самом месте, куда он едва не прикоснулся, все еще горел след. Невидимый. Неосязаемый. Но такой явственный, что хотелось потереть кожу - или, наоборот, сохранить это тепло навсегда.

- Дура, - сказала себе шепотом. - Полная дура.

Пухлик согласно пискнул из-под стола. Шустрик захихикал. Но я не обращала на них внимания. Я сидела на стуле демона, вдыхала остатки его запаха и улыбалась в темноту. Потому что впервые за долгое время мне было не страшно. Не одиноко. Не пусто.

Потому что кто-то съел мой ужин до последней крошки. И это значило больше, чем все слова в мире.

Я стояла посреди кухни с половником в руке и чувствовала себя круглой дурой.

Пустая тарелка. Пустой стул. Остывающий воздух, в котором еще держался запах полыни.

- Ты справилась, - сказала себе. - Ты удивила Верховного Демона. Ты его накормила. Ты отступила, когда он потянулся. Ты не рассыпалась пеплом, не провалилась сквозь землю и не ляпнула ничего лишнего.

Пауза.

- А потом он от тебя сбежал.

Половник в моей руке жалобно звякнул.

- Ш-ш-ш!

Я подпрыгнула.

Фамильяры налетели на меня - два разъяренных мохнатых комка с искрами из ноздрей.

- Ш-ш-ш-ш-ш! - Шустрик выпустил фонтанчик дыма. - Плюемся искрами!

- Плюемся! - подтвердил Пухлик и для убедительности чихнул крошечной молнией.

- Вы где были? - зашипела я. - Когда он вошел? Когда он сел? Когда он потянулся ко мне?

- Мы его отвлекали! - выпалил Шустрик.

- Честно! - добавил Пухлик.

- И как? Успешно?

Фамильяры переглянулись.

- Он нас не замечал, - признался Шустрик.

- Совсем, - вздохнул Пухлик. - Мы танцевали у него перед носом. Пухлик сделал сальто. С блеском!

- Он смотрел на тебя.

- Даже не моргнул.

- Обидно, - закончили они дуэтом.

Я закрыла лицо рукой.

- Вы невыносимы.

- Но ты нас любишь, - напомнил Шустрик.

- В данную секунду - нет.

Он обиженно нахохлился. Пухлик ткнул его крылом и кивнул в сторону двери.

- Она просто в кризисе, - шепнул он. - Переживает. Справится.

- Я все слышу.

- Ты должна нас слышать! Мы твои фамильяры! Это симбиоз!

Я убрала половник, задула свечу и вышла в коридор.

Тьма обступила меня мягко, почти ласково. В особняке было тихо - та особенная тишина, которая наступает только глубокой ночью, когда даже половицы перестают скрипеть, утомленные дневной беготней.

Я поднималась по лестнице и чувствовала, как на плечи ложится усталость. Не физическая. Другая. Та, от которой не помогают ни сон, ни еда, ни горячая ванна.

- Вивьен, ты дура, - шепнула в пустоту. - Он демон. Верховный. Тебе не нужны проблемы.

Никто не ответил. Даже фамильяры притихли, свернувшись клубочками у меня на плечах.

Я вошла в спальню, затворила дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь пахло домом. Свечным воском, лавандой из саше, старой бумагой - отец любил читать перед сном и иногда забывал у меня книги. Здесь было безопасно. Здесь не пахло полынью.

Я разделась, забралась в кровать и уставилась в потолок. Тени плясали под лепниной, повторяя танец свечей. Где-то за окном ухал филин, и луны - две, уже разделившиеся, заливали комнату холодным серебром.

- Красивый, - сказала вслух.

Голос прозвучал хрипло, почти неслышно. Но я слышала.

И кулон на груди отозвался теплом.

Я думала о танце.

О том, как паркет летел под ногами, как свечи превратились в огненную реку, как его рука лежала на моей талии - тяжелая, горячая, незыблемая. Я думала о том, что впервые в жизни не контролировала свои движения. Не просчитывала шаги. Не следила, чтобы улыбка была достаточно вежливой, а спина достаточно прямой. Я просто летела. И это было страшно.

Я думала о кулоне. О том, как он вспыхнул на балконе, будто узнал что-то, увидел, вспомнил. О том, как демон смотрел на него. Не жадно. Не хищно. А так, будто искал что-то, потерянное очень давно.

- Что ты знаешь? - шепнула, сжимая кулон в пальцах. - Что ты видишь?

Металл молчал. Только теплел сильнее, прижимаясь к ладони, как котенок, ищущий ласки.

Я думала о том, как он сказал «красивый». Не про кулон. Про меня.

Я не была красивой. У меня был слишком острый подбородок, слишком широкие скулы, слишком упрямый разрез глаз. Мама говорила, что я породистая - как лошади из старых конюшен, которых не назовешь милыми, но в их стать влюбляешься навсегда.

Я не знала, влюбилась ли. Знала только, что три слова - одно, короткое, хриплое - упали в грудь и застряли там, как заноза.

Маленькая. Острая. Горячая.

- Вивьен, ты дура, - повторила я.

Перевернулась на бок, подтянула колени к груди. Шустрик и Пухлик уже спали, свернувшись шариками на соседней подушке. Шустрик тихо посапывал, Пухлик подергивал крылом - снилось что-то, наверное, очень вкусное. Я завидовала им. Их миру, где нет демонов с глазами-безднами, нет долгов, нет отца, который проигрывает фамильные земли, нет кулона, который пульсирует в такт чужому сердцу. Только еда, сон и крошечные шалости.

Я закрыла глаза. И перед внутренним взором снова встал он. Черные волосы, распущенные по плечам. Черная рубашка, открывающая ключицы. Искры в глубине зрачков.

«Редко кому удается меня удивить».

Голос. Низкий, тягучий, с хрипотцой.

«Красивый».

«Спокойной ночи, мадемуазель Луувиль».

Я проваливалась в сон медленно, как в холодную воду. Сначала перестали болеть ноги, уставшие за день в новых туфлях. Потом утихли мысли. Потом исчез запах полыни. Осталось только тепло.

Кулон на груди пульсировал ровно, спокойно, как второе сердце. Я прижала его ладонью и провалилась в темноту.

- Вивьен.

Голос. Знакомый. Родной.

- Вивьен, проснись.

Я открыла глаза. Надо мной склонилась мама.