Сестра моя (СИ) - Тару Иви - Страница 2

‒ Велес-батюшка, защити, ‒ пробормотал Венрад и сделал еще шаг.

Теперь он бы не промахнулся, но что-то останавливало его руку. Пронеслась мысль, что за волчью шкуру можно хорошие деньги взять. Волчица вскочила на ноги так быстро, что он даже моргнуть не успел, но все равно не выстрелил. Волчица прыгнула не к нему, а чуть в сторону. На том месте, где она только что лежала, остался лежать куль из тряпок и меха. Венрад глазам не поверил. Ребенок? Он явно видел крошечное личико, припухлые веки, сейчас плотно сжатые. Дите спало.

Волчица смотрела на него и не двигалась с места. Краем глаза Венрад заметил движение с одного бока, а потом и с другого. Стая окружала. Венрад затаил дыхание. Волки не двигались, лишь поскрипывали ели, что видели людей, зверей, птиц, и даже таких существ, что никто не видел, кроме богов. В скрипе их Венраду послышалась песнь или заговор, а может, кощуна. И тогда Венрад понял. Опустил лук, чуть склонил голову.

‒ Мать волчица, спасибо, что сберегла дите, заберу с собой. Сыном мне будет.

Он подошел и поднял ребенка, с удивлением заметив на его губах белое. Волчица кормила его своим молоком? Откуда зимой кормящая волчица? Не время для волчат совсем. Чудные дела творятся! Шепча молитвы Велесу, он сунул ребенка за пазуху и двинулся к выходу из леса, там надел лыжи и заскользил по снегу. Волки сопровождали его до того места, где лежали останки лошади.

Уже в избе Венрад, развернув шкуры и женскую рубаху, в которые был завернут ребенок, понял, что сына у него не будет. Будет дочь. Он рассмеялся и даже хлопнул себя рукой по бедру. Все же появилась в его доме женщина, такие вот шутки у богов. Отдать младенчика кому-то другому даже не пришло ему в голову. Мать волчица доверила дите ему и только ему. Велес, отец всего зверья и скота, таких знаков просто так не дает.

Старуха Елага заявилась на третий день, Венрад услышал шаги и хриплое дыхание и вышел на крыльцо встретить незваных гостей.

‒ Здрав будь, Венрад, ‒ старуха чуть поклонилась.

‒ И тебе здравия, ‒ ответил он на приветствие, но с места не двинулся. ‒ Гостей не ждал, так что не обессудь ‒ в дом не зову.

Елага лишь ртом дернула от такой неучтивости, но промолчала.

‒ С чем пришла? Если за дичиной, так нет ничего. На охоту не ходил еще. Снега навалило, не пройти, не проехать.

‒ Снегу навалило, ‒ согласилась Елага. ‒ Да и волков расплодилось. Всю ночь под окнами воют, спать не дают.

‒ Эка невидаль, ‒ Венрад пожал плечами. Волки с того дня, как принес в дом младенца, выли возле деревни не переставая. ‒ На то и волки, чтоб выть. У них своя жизнь, у нас своя.

‒ Вот именно. Копылева женка говорит, ты за молоком приходил.

‒ Приходил. Ей зайчатина, мне молоко. Что не так?

‒ И вчера приходил, и позавчера.

Венрад молчал. Если есть что сказать, пусть говорит, а ходить кругами Венрад и сам умел. Елага вздохнула и оперлась на клюку, которой помогала себе при ходьбе. В Лосинках Елага слыла ведуньей-травницей, могла отвар от лихоманки сварить, кровь зашептать, роды принять.

‒ Видение мне чуры послали, будто ты из лесу подменыша притащил. Верно аль нет?

Венрад протянул руку и отломил от низкого ската крыши прозрачную сосульку, посмотрел сквозь нее на солнце, которое сегодня светило особенно ярко, сунул в рот.

‒ Прям так уж и видение послали? Может, отвар из мухоморов крепкий слишком сварила? Чего не привидится в таком разе.

Елага сплюнула на землю.

‒ Ты, Венрад, не дури, ‒ прошипела она. ‒ Мы тебя от смерти спасли, приютили и вот чем ты нашему роду платишь? Извести нас хочешь, погибель нашу из леса привел?

‒ Уймись, мать, ‒ Венрад повысил голос. Слова Елаги больно резанули. ‒ Приютили да. Потому что сами чуть не померли в тот год. Кто вас с того света вытащил? Когда вы тут последнюю осиновую кору доедали? Кто вам дичину из леса носил, и взамен ничего не просил, кроме как дать крышу над головой? Забыла, сколько вас тут оставалось? А сколько сейчас?

‒ А, и ты решил, что в том твоя заслуга? ‒ Елага рассмеялась хриплым надсадным смехом.

Венрад повернулся уйти. Толку с этого разговора он не видел. Три года назад, он вот так же зимой добрался до займища, где нашел полуживых жителей. Лето случилось неурожайное, грибов, ягод из-за засухи уродилось мало. В довершение всех бед пришла моровая девка и выкосила половину лосинцев. Оставшиеся грешили на навьих духов, на проклятье, но понимали, что зиму им не пережить. И не пережили бы, если бы не Венрад, который отлежался, отогрелся и отправился на охоту. В первую же вылазку ему удалось подбить матерого лося. Он помнил, как чуть не пинками гнал мужиков и баб посильнее в лес, за тушей. Думал, что половина из них там и поляжет, но видимо, видение мясной похлебки придало им сил, лося они дотащили, даже лисы не успели тушу потрепать. И вот теперь Елага заявляет, что они его тут из милости приютили. Его ‒ изгоя ‒ без роду и племени.

‒ Покажи! ‒ Голос Елаги прозвучал приказом, но Венрад даже не обернулся. Это для них она ведунья, а ему просто старая карга. ‒ Покажь подменыша!

‒ Нет у меня подменыша. Ступай себе.

‒ Так знай, Венрад, не получишь ты от нас ничего больше. Слышишь? Ни зернышка, ни крупинки. Пусть молоком его волки кормят или кто его там из навьих долин в мир послал!

Венрад затворил дверь и прислонился к косяку. Слова Елаги разбередили сомнения. Откуда дите в лесу взялось? Почему волчица его грела и кормила? Человеческое ли дитя у него в зыбке из старой корзины лежит или все же права Елага?

Венрад подошел и склонился над зыбкой. Дите лежало тихо, но не спало. Девочка, вообще, оказалась на редко спокойной. Не орала, не пищала, даже когда явно хотела есть, лишь покряхтывала. Венрад склонился ближе, принюхался, может, хоть запах подскажет. Но младенец пах молоком, детским потом и всем тем, чем обычно пахнут дети, если их долго не перепеленывать. Венрад чихнул. Да разве подменыш может так навонять? Он вытащил ребенка и положил на лавку. Развернул пеленки, наспех нарванные из его старых рубах. Девочка, получив свободу ручкам и ножкам, тут же засучила ими, сунула пальчик в рот и зачмокала. По сердцу Венрада прокатилась теплая волна. Словно солнышко выглянуло в неурочный час, осветило хмурый день, заиграло искрами на снежных сугробах.

‒ Ах ты, радость моя, ‒ прошептал он. ‒ Радомилой будешь.

Девочка перестала сосать пальчик и посмотрела на него ясными глазенками, а потом улыбнулась беззубым ртом. На крохотных губках надулся пузырь и лопнул. Венрад рассмеялся. Радость. Пусть Елага что хочет говорит. Не подменыш это.

В одном Елага оказалась права ‒ молока ему больше никто не дал. Везде отводили глаза, бубнили что-то невразумительное, или просто не открывали двери. Злой, он вернулся домой. Чем кормить дите? Вспомнив что-то из прежней жизни, завернул мокрый кусочек хлеба в тряпицу, сунул ребенку в рот. Что ж, уходить? Куда он с дитем на лыжах дойдет? До ближайшего погоста на лыжах дня два понадобится. Одному добраться не так и сложно, с младенцем же почти невозможно: ни покормить, ни пеленки сменить на морозе ‒ застудится.

Ночью в округе снова выли волки, сначала со стороны леса, потом совсем близко, к самому дому подобрались. Венрад боялся, что голодная девочка, которую ему никак не удавалось укачать, напугается, но, как ни странно, Рада, наоборот, тут же уснула. Венрад и сам почти заснул под волчью колыбельную, когда услышал во дворе какую-то возню. Венрад прислушался: кто-то стоял снаружи, у крыльца. Дышал тяжко. Волки так не дышат, медведь, что ли? Так, спят все медведи-то. Он чуть приоткрыл дверь, а потом и вовсе распахнул ее. Во дворе стояла лосиха, переступая ногами и косясь на него влажным глазом. Еще не до конца веря, он метнулся в избу, вернулся с горшком, осторожно подошел к лесной корове. Та и не думала убегать. Венрад присел, нашарил тугие теплые соски, надавил. Струйка жирного густого молока полилась в горшок. Когда он наполнился, Венрад поднялся, погладил лосиху по боку.