Беовульф. Англосаксонский эпос в пересказе Алексея Ахматова - Эпосы, легенды и сказания - Страница 1

© Алексей Ахматов, пересказ, 2025

© Александр Веселов, иллюстрации, обложка, 2025

litmatrix.ru

Хотелось бы поделиться впечатлениями, которые родились в процессе проделанной мной работы. Книга, лежащая перед вами, представляет собой прозаический пересказ древнейшей англосаксонской поэмы. В чём-то он сродни переводу с подстрочника, и хотя не столь строг, но всё же достаточно близок к смысловой составляющей. Я старался буквально дышать в затылок исходному тексту, опираясь, прежде всего, на русский перевод аллитерационным трёхсложным стихом Владимира Тихомирова, который был опубликован в 1975 году в девятом томе серии «Библиотека всемирной литературы».

Как-то я встретил в воспоминаниях Фаины Гринберг такой забавный пассаж: «Наверное, многим известны переводы “Поэзии Древнего Египта”, сделанные Анной Ахматовой. Это всего лишь подстрочники, сделанные египтологом Исидором Кацнельсоном, которые поэтесса никак не изменила. Когда он это увидел, только рукой махнул, потому что с большим пиететом относился к Анне Ахматовой». Разумеется, я не мог позволить себе такой роскоши, поскольку, скажем прямо, сегодняшний читатель едва ли сможет получить полноценное удовольствие от первоначального текста. И дело не только в затруднённом слоге, кеннингах, с годами утрачивающих зрительность, или малозапоминающихся конунгах, чьи имена уже ничего не говорят нынешнему читателю. Проблема в том, что сейчас читатель предъявляет к произведению совершенно иные требования, нежели тысячу лет назад. Его вряд ли сможет удовлетворить смешение будущих и прошедших времён, вставки других сюжетных линий, многочисленные повторы и другие допущения, которые современников создания эпоса, похоже, не смущали вовсе.

Я же поставил перед собой задачу внятно, на русском языке для русского читателя XXI века изобразить то, что неизвестный писец изложил на древнеанглийском языке для саксов X–XI веков. Надо заметить, что записал он не своё произведение, а как бы запротоколировал сказания, возникшие где-то веке в VII–VIII, причём не на родной земле, а на территориях нынешних Дании и Швеции, про племена древних германцев, века приблизительно V–VI. Такая вот многоступенчатая получилась у нас конструкция.

Времена, в которые действовал легендарный герой Беовульф, можно определить с некоторой долей вероятности, поскольку в поэме наряду со сказочными персонажами упоминаются вполне конкретные правители и племена. Примерно к этому времени можно отнести и похождения мифического короля Артура, персонажа британского эпоса (кстати, как и у нашего героя, его имя тоже переводится с кельтского как «медведь»). На Востоке уже действует вполне исторический религиозный деятель, пророк Мухаммад. В византийских источниках начали появляться упоминания славян как грозной силы, распространившейся от Адриатики до Балтики и даже Северного моря.

Проходит столетие, а может, два, когда под сенью франкских королей началось Каролингское возрождение, стали расцветать культура, искусство и теология в Западной Европе. Именно тогда и начала складываться в устном изложении «Поэма о Беовульфе».

Имя автора (вероятно, их было несколько), к сожалению, не сохранилось, ведь сама поэма появилась тогда, когда представления об авторских правах были крайне невнятны. Кто пересказал, тот и становился на этот момент автором. Хотя бенедиктинский монах Беда Достопочтенный уже закончил к этому времени первую историю Англии «Церковная история народа англов». То была эпоха викингов. Участились их набеги на побережье Британии.

Что касается остального нехристианского мира, то начинается золотой век ислама. Золотым веком называют это время и в китайской поэзии.

Проходит ещё пара столетий, и вот уже появляется на свет сорок четыре главы нашей поэмы, записанной ещё на пергаменте, ведь в это время только-только начинается производство бумаги на Европейском континенте. К слову сказать, в Китае уже учатся печатать первые тексты с помощью ручного набора. Это время создания древнейшей поэмы французской литературы «Песнь о Роланде». На Востоке исследует человеческие недуги Авиценна, создаётся длиннейшая авторская поэма «Шахнамэ» на персидском языке, творит Омар Хайям, в Японии возникает величайшее произведение японской литературы «Повесть о Гендзи».

Именно тогда христианство окончательно утверждается в Норвегии и Исландии, побеждает в Дании, которая вторгается в Норвегию и одновременно уходит из Англии в Нормандию. Кстати, приблизительно тогда же принимает христианство и Русь.

Христианская церковь раскалывается на православие и католичество. Начинается эра Крестовых походов… Почему я так долго останавливаюсь на историческом фоне? Да потому, что, с одной стороны, так можно более полно понять место этой поэмы в общемировой культуре, а с другой – я пытаюсь объяснить, почему из текста, записанного в эпоху прозелетизма и нетерпимости к иным верованиям, я полностью выключил христианские мотивы. Мне думается, что это, прежде всего, памятник дохристианской культуры. Германская героическая картина мира для моего уха никак не коррелирует с многочисленными библейскими вкраплениями, искусственно вшитыми в ткань произведения в X–XI веках, когда иначе писать было просто немыслимо. Сам факт дошедшей до нас поэмы чудесен не только тем, что она горела и разрушалась вследствие естественных обстоятельств, но и потому, что её создание, а точнее сохранение, стало возможным лишь благодаря столкновению двух противоборствующих тенденций – католической христианизации Англии с юга и ирландской с севера. И если первые достаточно безжалостно относились к любым проявлениям язычества, несмотря ни на какие библейские отсылки, то вторые сами были носителями народных верований, германских мифов и сохраняли сказочные мотивы под христианской оболочкой. Неудачная миссия папы римского Григория в Англии не успела должным образом развернуться, иначе поэма, скорее всего, была бы не то что уничтожена, но просто-напросто не была бы записана. По мнению нортумбрийца Алкуина, например, такой полуязыческий текст не стоил чернил, которые потратили на его запись. В те времена этот миссионер прямо выступает против Беовульфа: «…тесен дом Христа и не может вместить одновременно писания отцов церкви и поэмы языческих поэтов».

Сегодня трудно подозревать дом Христа в малой вместимости, скорее, так можно думать про собственные представления о многогранности мира. У Алкуина не возникает и тени сомнений относительно тесноты своего сознания, и это несмотря на то, что Аврелий Августин за двести с лишним лет до него обращался к Богу с просьбой: «Тесен дом души моей, чтобы Тебе войти туда: расширь его».

Миссионеры же севера бережно сохранили эту поэму, вставляя в текст многочисленные, но не очень органичные рассуждения на тему того, что нечисть – это семя Каиново и великаны – его чудом сохранившиеся потомки. Также странными выглядят и многочисленные упоминания Господа Бога, которые диссонируют с ярким ощущением Судьбы, пронизывающим всё произведение. Невозможно представить себе христианские проповеди о всепрощении рядом с восторженным отношением к вергельду – плате за кровь, кровной мести, иными словами. Трудно соединить вместе языческие обряды, да и само погребение героя – сожжение вместе с сокровищами, с последующим возведением кургана, – и рассуждения о христианском аде и рае. Никак не сочетается образ Беовульфа с тем, что его «душа отправилась // искать награды // среди угодников…».

Вероятно, для мировоззрения средневекового слушателя библейские истории на равных правах уживались с германским сказками и были так же реальны, как великаны, драконы, короли и герои. Современное ухо сразу улавливает эти несоответствия. Были для меня в тексте и другие, так называемые трудные места. Например, когда после победы над Гренделем затевается пир, некий скальд поёт героическую балладу, прославляющую Беовульфа, с упоминанием давнего похода на фризов, в котором еле спасся сам Беовульф (который не может не знать об этом) и где погибает его конунг Хигелак (в то время как последний сам же послал Беовульфа помочь Хродгару и в этот момент, «живее всех живых», ожидает героя в своём дворце). Несмотря на то, что Хигелак будет править ещё долго, скальд поёт о его гибели, которая произошла когда-то давным-давно. Вероятно, для читателя X века такие расхождения не казались необычными. Времена и события, люди и чудовища, христианская религия и германская мифология, исторические деятели и сказочные персонажи – всё смешивалось для него в единую, не вызывающую сомнения реальность. Я же сегодня без хирургического вмешательства это сказание, как полноценное произведение, не вижу. Пришлось убрать некоторые более поздние (думается) приписки, а кое-где изъять из текста повторяющиеся эпизоды. Мне было важно, чтобы не пострадала главная составляющая этого эпоса – удивительный колорит и реальный исторический фон, на котором разворачиваются сказочные события. Недаром этим сказанием был очарован Джон Рональд Толкин, основатель целого литературного направления «высокого фэнтези». Известны его сетования на бедность английского фольклора: «…меня с самых юных лет огорчала нищета моей любимой родины: у неё нет собственных преданий (связанных с её языком и почвой), во всяком случае, того качества, что я искал и находил (в качестве составляющей части) в легендах других земель. Есть эпос греческий и кельтский, романский, германский, скандинавский и финский (последний произвёл на меня сильнейшее впечатление), но ровным счётом ничего английского, кроме дешёвых изданий народных сказок».