Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается (СИ) - Фомина Татьяна - Страница 1

Противный, настойчивый гудок телефона словно сверло вгрызается в сознание, пробуривая в нём дыру и не давая покоя.

— Алиса, ответь! — отдаю команду голосовому помощнику.

— Я не могу этого сделать. Звонит ваша мама. Вам нужно ответить, иначе она будет продолжать звонить.

Мама будет звонить. Это верно.

Только как дотянуться до смартфона, если тело кажется чужим и неподвижным, как у покойника?

Кое-как нащупываю телефон и, не отрывая головы от подушки, принимаю вызов.

— Да, — хриплю в трубку, если, конечно, покойники вообще умеют говорить.

— Стас, ты где?

Морщусь от громкого женского голоса, который бьёт по барабанным перепонкам.

— Дома, — приходится ответить, иначе мать не отстанет.

— Почему голос охрипший? Ты не заболел? Мне приехать? — строчит вопросами как из пулемёта.

— Нет! — От резкого движения дёргаюсь как от разряда дефибриллятора. — Сплю я.

— В двенадцать часов дня?!

— И что?

— Стас, ты во сколько лёг?

Чтобы не нарваться на очередную лекцию, благоразумно опускаю, что с мальчишника я приполз домой только утром. На работу мне не нужно, поэтому я имею полное право распоряжаться своим временем так, как хочу. А хочу я спать!

Однако кое-кто упорно не желает признавать, что я уже давно вышел из детского возраста и не обязан отчитываться, где я был и во сколько вернулся домой.

— Мам, ты только за этим меня разбудила? — Собираюсь отключиться.

— Стас, это не шутки. У тебя через два дня свадьба!

И что?! До неё ещё целых два дня! Целых. Два. Дня! Но мама волнуется так, будто это она выходит замуж, а не мне предстоит жениться.

— Я помню. Дай поспать. Всё. Пока.

Нажимаю отбой, отключаю, к чертям собачьим, телефон, чтобы больше ничто не разрывало мой священный союз с подушкой, и отшвыриваю его от себя подальше, как самую мерзопакостную вещь на свете.

Едва я начинаю проваливаться в сон, как тишину квартиры взрывает истеричный визг дверного звонка, который сопровождается ещё и громким стуком по металлическому полотну двери.

Что ещё могло случиться? Наводнение? Пожар? Землетрясение? Да хоть нашествие инопланетян! Меня — нет!

Рычу и накрываю голову подушкой. Но это нисколько не спасает. Звонок продолжает надрываться, не переставая.

Очень надеюсь, что это не мама, иначе я за себя не ручаюсь.

— Иду! — кричу непонятно кому, сползаю с постели и натягиваю домашние брюки.

Распахиваю дверь и натыкаюсь на какую-то тётку с мелкой девчонкой, которую она держит за руку.

Вот как здесь оставаться культурным человеком, когда тебя так безжалостно будят все кому не лень?

Собираюсь молча захлопнуть дверь (молча — это самый лучший вариант, поскольку то, что вертится на языке, явно не предназначается для детских ушей), но женщина останавливает меня вопросом:

— Ларионов Станислав Юрьевич? — называет мои фамилию, имя, отчество.

Ещё раз впиваюсь в тётку, безуспешно пытаясь напрячь память. Без толку!

— Допустим. Чем обязан? — Таращусь на незваную гостью. Точнее, гостий. Или мелкая не в счёт?

Казалось бы, я задал совершенно невинный вопрос. Однако он вызывает у женщины странную реакцию. Такое чувство, что она меня за что-то люто ненавидит, хотя мы даже не знакомы.

— Вот именно, что обязан! Юлечка, заходи. — Пропускает вперёд себя девчушку, не обращая на меня внимания, будто я пустое место.

Перегораживаю собой дорогу, грудью прерывая вторжение.

— Дамочка, может, вы всё-таки объясните, что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы присмотрели за Юлией. — Припечатывает меня грозным взглядом. — Если, конечно, у вас есть хоть капля совести! — обвиняет непонятно в чём.

— Что, простите? — теряюсь от такого поворота.

Может, я и торможу, конечно, но не до такой степени, чтобы совсем ничего не понимать. А я совершенно не понимаю, что происходит.

— Прощение, Станислав Юрьевич, — произносит мои имя-отчество с некоторым пренебрежением, — вам нужно просить не у меня! Но у меня совсем нет времени с вами тут беседовать. Вот документы, вот Юлечкины вещи на первое время, вот ключи. — Впихивает мне в руки всё вышеперечисленное. — Девочка она самостоятельная. Так что больших проблем вам не доставит.

— Стоп! Погодите. Зачем мне всё это?

— Вы вообще чем слушаете? Я же сказала: нужно присмотреть за Юлей. Её мать увезли в больницу, — объясняет, но понятнее от этого не становится.

Какая мать? Какая больница? А главное — какое отношение к этому имею я?

— Мне, конечно, очень жаль, что так случилось с её мамой, но я здесь при чём?

— А вы не догадываетесь? — Прищуривается со скептической ухмылкой, словно кошка, поймавшая мышь, но еще не решившая, играть с ней или сразу придавить, чтобы не мучилась. — Неужели вам ничего не приходит в голову?

Делает паузу, наслаждаясь моим замешательством. В воздухе повисает напряжение, липкое, как туман.

— Нет.

Я вообще плохо отгадываю ребусы. Я — инженер, а не ценитель загадок.

— Что ж, придётся объяснить. — Тяжелый вздох выдаёт её разочарование от моей недогадливости. — Вы, Станислав Юрьевич, здесь при том, что являетесь отцом Юлии и её единственным родственником.

Че-го-о?!

Ничего себе заявочка!

— И если вы не могли найти в себе смелости признать дочь в течение пяти лет, — продолжает вещать тётка, пока я пытаюсь отодрать от пола свою челюсть, — то хотя бы проявите мужество и позаботьтесь о ребёнке сейчас.

— К-каким отцом?

Смотрим друг на друга, как два барана: я — ни хрена не понимая, она — с явным осуждением.

— Слава богу, что умом Юлечка в мать свою пошла! — с облегчением выдыхает. Ещё бы перекрестилась для большей убедительности.

Так и хочется добавить: «Аминь». Только мне не до шуток. Совсем.

— Родным отцом, — повторяет громко, как для глухого или тупого. — Как это правильнее сказать-то? Биологическим, — находит нужное слово.

Только оно у меня ассоциируется больше с оружием, чем с отцовством.

Что может чувствовать человек, глядя на ребёнка? А на своего ребёнка?

Ведь должно же что-то быть!

Так вот лично я не чувствую ни-че-го! Я впервые вижу эту девочку и абсолютно ничего (кроме раздражения, разумеется) не ощущаю.

Я, и вдруг чей-то папа? Да это же чистый бред!

Такое мне даже во сне не могло присниться!

Ребёнок — это ответственность, помноженная на бессонные ночи и возведённая в степень бесконечных «почему?», причём круглосуточная. Двадцать четыре на семь, триста шестьдесят пять дней в году. К этому я не готов!

Забеременеть, чтобы только выйти замуж, — уловка стара, как мир. Так вот на этот крючок меня не поймаешь! Я тысячу раз проверю, прежде чем… Надеюсь, вы меня поняли.

Я не знаю, зачем и кому это нужно, но у меня, чисто теоретически, не может быть детей. Не в том плане, что я не могу их иметь, а в том, что дети в ближайшие планы у меня точно не входят. В этом вопросе я очень аккуратен, знаете ли. И один-единственный раз в жизни, когда я напрочь забыл о каком-либо предохранении, явно не этот случай.

Отмахиваюсь от непрошенных воспоминаний. Это прошлое. Было и прошло. А настоящее у меня — Элла и наша с ней свадьба. И пусть, что сильных чувств к своей невесте у меня нет, но они — не главное. Это в восемнадцать ты сходишь с ума, принимая гормональный всплеск за любовь. Но когда тебе скоро перевалит за тридцатник, на смену наивной романтике приходят совсем другие ценности.

— Послушайте. Вы меня с кем-то путаете. Я не имею никакого отношения к этой девочке.

А что? Мало ли Ларионовых на планете? Да и Станиславов Юрьевичей, я в этом уверен, на Земле хватает. Но эта леди с чего-то решила, что в отцы нужно записать меня! Только где я, и где дети?