Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 2

В коридорах стало более людно. Прибавилось студентов, что спешили на утренние лекции. Юноши и ни одной курсистки. Ни одной девушки.

Это только первый день, — сказала я сама себе. — Первый день и новое здание. И новый, экспериментальный поток.

«Вы скоро сами все увидите».

Припомнились слова Островского, сказанные с мрачной усмешкой.

Я остановилась перед дверью аудитории. Приложила ладонь к прохладному дереву и вдохнула.

Соберись.

И толкнула дверь.

Я ожидала увидеть по меньшей мере десяток курсисток, может быть, даже полный зал.

Да, меня предупреждали, что не стоит сильно надеяться, что идея встречала сопротивление на всех уровнях, но...

Девушек было трое.

Я сделала шаг вперед и бегло осмотрелась. Аудитория была маленькой, почти крошечной. Неуютной, холодной и темной. Серый петербургский свет в нее проникал лишь через небольшие окна под потолком. Ряды парт пустовали, служа безмолвным указанием на мой провал.

Все девушки сидели порознь, так далеко друг от друга, как это было возможно. Я смотрела на них и не понимала, как они — такие совершенно разные — записались на мой курс.

Одна — явно из высшего общества, с прической по последней моде и в роскошном платье из светлой ткани. Рядом с ней на парте лежал батистовый платок со следами пыли. Губы у нее были поджаты, настороженный взгляд скользил по мне с оценивающим любопытством.

Вторая — темноволосая, с худощавым лицом, в строгом черном платье без украшений. Ладони у нее были испачканы чернилами, глаза показались мне умными, но колючими. Скрестив на груди руки, она молча изучала меня.

Третья сидела в дальнем углу и носила короткую, почти мальчишескую и очень небрежную стрижку — едва доходившие до ушей каштановые волосы были словно обрублены топором. От нее исходил сильный запах табака: я почувствовала его, едва войдя в аудиторию.

Аристократка, скромница и бунтарка. Чудесный набор.

Я сделала несколько шагов вперед, подошла к кафедре и положила ладони на прохладную поверхность.

— Добрый день, дамы.

Мои слова разнеслись эхом по пустому помещению.

Я выждала паузу. Никто не ответил, но все трое посмотрели на меня. Я подняла подбородок и продолжила ровным, уверенным голосом.

— Мое имя — Ольга Павловна Воронцова. Вы можете обращаться ко мне по имени и отчеству или же — госпожа Воронцова. Сегодня у нас первое, вводное занятия. Начнем его со знакомства, — придав голосу бодрости, продолжила я и наткнулась на невозмутимую тишину.

Девушки смотрели на меня, я — на них, и никто не решался прервать молчание.

Скромница в черном, почти гимназистском платье и с испачканными чернилами руками заговорила первой.

— Меня зовут Морозова Дарья Алексеевна, мой батюшка — отставной полковник и помещик.

Аристократка, услышав слово «батюшка», закатила глаза и жеманно хихикнула. Дарья покраснела до корней волос, но все же продолжила.

— Окончила женскую гимназию, два года отучилась в восьмом «педагогическом» классе.

— Вы работаете?

Она встрепенулась и убрала с парты ладони, сложив их на колени, чтобы я не видела.

— Да. Даю частные уроки, занимаюсь переписью.

Я улыбнулась ей и, оставив в покое смущенную девушку, перевела взгляд на аристократку, которая продолжала фыркать. Та вскинула брови и поправила невидимый огрех в златокудрой прическе.

— Княжна Платонова Софья Григорьевна. Мой папа́ — князь, — она насмешливо склонила голову набок.

— Что привело вас на этот курс, Софья Григорьевна?

— И даже не мадемуазель? — она откровенно забавлялась.

Я хмыкнула. Передо мной сидела истинная выпускница Смольного.

— Мадемуазели остались в прошлом, Софья Григорьевна. Так почему вы выбрали этот курс?

Она скривила красивые губы и смахнула с парты невидимые соринки.

— Чтобы досадить папа́, — сообщила с обезоруживающей прямотой, — который мне это запретил.

Я сделала глубокий вдох и помассировала переносицу двумя пальцами, уже предчувствуя неминуемые проблемы, связанные с этой девицей. Но не выгонять же ее.

И потому я повернулась к третьей, той, которую окрестила бунтаркой.

— Зинаида Сергеевна, — голос у нее был жестким, с заметной хрипотцой.

Все же курение до добра не доводило никого.

— Ни гимназии, ни Смольного не кончала, — добавила с нарочитой грубостью. — Хочу учиться, а не прозябать за спиной какого-нибудь жалкого князька.

— Я бы попросила вас! — конечно же, Софья мгновенно вскинулась, и ее голос зазвенел напряжением.

— Дамы, — я заговорила громче, стараясь их перекричать. — Подобные выходки в стенах этого класса — недопустимы. Говорить без моего разрешения — также недопустимо.

Зинаида широко улыбнулась, а Софья свернула гневным, обиженным взглядом. И одна лишь Дарья скромно смотрела на сложенные на коленях ладони.

Подавив вздох, я взглянула на портрет Императора, который висел на противоположной стене. Мне показалось, даже он косился на меня с явным неодобрением.

— Приятно познакомиться, дамы. Давайте приступим.

Трое их или тридцать — это не имело значения. Пока у меня была хотя бы одна слушательница, я не собиралась останавливаться.

Именно с этой мыслью я начала свою первую лекцию.

Я едва произнесла пару предложений, когда дверь с нарочитым стуком открылась, и в аудиторию один за другим вошли трое юношей-студентов. Они шли не торопясь, со скучающим видом и демонстративно заняли места в заднем ряду.

Зинаида стрельнула в их сторону гневным взглядом и резким движением сдвинула тетрадь на самый дальний край стола. Софья же, напротив, кокетливо поправила волосы и чуть повернула голову, показав лебединую шею.

Я притворилась, что их появление не имеет ни малейшего значения, и продолжила лекцию.

— История — это не только события, но и их интерпретация, — произнесла я ровным голосом. — И та интерпретация, которая считается единственно верной в одном веке, в следующем может показаться заблуждением.

С заднего ряда донеслось хихиканье, но я не остановилась.

— Например, еще недавно считалось, что женщины не способны к аналитическому мышлению.

Громкий звук — кто-то нарочно откинулся на стуле, заставив его скрипнуть.

Шепот.

Ещё один смешок.

Я по-прежнему не реагировала.

— Но сегодня, в наши дни, женщины могут изучать математику, естественные науки, медицину...

— Мадам, а вы уверены, что «могут»? — вдруг раздался голос из заднего ряда.

Я подняла голову. Говорил тот, что сидел слева. Русые волосы, породистый профиль, блеск самодовольства в глазах.

Я спокойно сложила руки на кафедре.

— Вы полагаете иначе?

— О, я ничего не полагаю, мадам, — он чуть наклонился вперед, усмехнувшись, — я просто интересуюсь. Если женщины действительно способны к науке, почему же в этом зале так пусто?

Зарвавшийся щенок!

Я оглядела своих девушек: Зинаида была готова вцепиться ему в горло, Софья со скучающим видом накручивала на палец прядь волос, а Дарья, потупившись, покраснела.

Русоволосый нагло улыбался. Я же прищурилась.

— Вы правы, — кивнула. — Зал действительно пуст.

Он раздулся от гордости, но я продолжила прежде, чем он успел сказать что-то еще.

— Это говорит не о способностях женщин, а о страхе мужчин перед их знаниями.

— Позвольте усомниться, — протянул второй студент, высокий, с острыми чертами лица. — Может, дело в том, что женщины не хотят учиться?

— Так ли это? Или им просто веками внушали, что наука — не для них?

— Браво, госпожа Воронцова! — восторженно выкрикнула Зинаида, заставив юношей скривиться.

Русоволосый фыркнул.

— Легко бросаться высокопарными фразами. Доказать их — гораздо сложнее, — помолчав, он прибавил с издевкой. — Госпожа профессор.

— Как вас зовут? — я окинула его холодным, уничижительным взглядом.

— Алексей Львович Оболенский, — произнес он с легким насмешливым поклоном.

— Оболенский … Интересно.