Девушка с ножом - Блейк Одри - Страница 2

Та моргнула. Крофт подавил желание наорать на нее. Вот же глупая баба: ведь знала, что Биди больны, но и пальцем не пошевелила, чтобы им помочь.

– А эту куда? – спросила женщина.

– Ее я сам заберу.

Женщина не стала спорить, не заметив или попросту проигнорировав его презрение, но следила за врачом глазами, пока он не спустился с крыльца на улицу. Добравшись наконец до дому, Крофт совсем запыхался, не в силах даже достать ключ. Пришлось стучать и дожидаться, пока экономка откроет.

– Это еще что такое? – поинтересовалась она требовательным тоном. – Через парадную дверь трупы носить нельзя. – Их доктору доставляли регулярно, но только через черный ход и только глубокой ночью: не стоило афишировать, что он скупает украденные тела[2], и давать обывателям повод разбить ему окна.

– Она живая. Вы мешаете мне пройти, миссис Фиппс.

– Да вы ж сюда холеру занесете! – Женщина побледнела, но все же отошла в сторону. Крофт, тяжело ступая, поднялся к себе. Миссис Фиппс встревоженно семенила сзади.

– Она явно больна! Что мне с ней делать?

– Для начала принесите ей воды. Нет, сладкого чаю. Попробуем так. И прихватите какую-нибудь одежду. Моя рубашка вполне сгодится. И еще мне понадобится ваша помощь, чтобы искупать девочку. – Не услышав ни слова в ответ, Хорас обернулся, пристально глядя на экономку. – Все ее родные умерли.

Миссис Фиппс раздраженно вздохнула.

– И вы полагаете, будто сможете ее спасти.

Хорас дернул уголком рта: с девочкой на руках пожать плечами было невозможно.

– Наверное, нет. Но попробую.

Когда он добрался до следующего этажа, вслед раздался предостерегающий вопль:

– Нет, только не в синюю гостиную! Там же лучшее белье!

В отличие от своего работодателя, миссис Фиппс была религиозна. Поэтому мысли о белье мигом вылетели у нее из головы, едва женщина вошла в комнату с губкой и тазом с водой и разглядела малышку.

– Боже правый, – прошептала экономка.

Кожа у девочки была почти прозрачной, вокруг глубоко запавших глаз синели круги, темно-русые волосы в беспорядке рассыпались по наволочке.

– Не пытайся говорить. – Миссис Фиппс придвинулась ближе с влажной губкой. – Береги силы, деточка.

Поначалу состояние девочки вроде бы улучшилось, но в следующие несколько дней она все больше слабела, пока не стала тонкой и хрупкой, как яичная скорлупа. Чай и бульон, с таким трудом вливаемые в нее ложкой, проходили насквозь, даже не изменив цвета.

Когда больная посерела, как пепел, и высохла, как бумага, доктор Крофт в расстройстве потер подбородок, а миссис Фиппс укрылась в кладовке, чтобы втихомолку предаться отчаянию, ломая руки. Но потом, стиснув зубы, вернулась наверх, чтобы давать лекарства, делать припарки и мыть подопечную в ванне, решительная, как солдат в безнадежном сражении. Когда лихорадка все же спала и девочка погрузилась в здоровый сон, миссис Фиппс разрыдалась, чем заслужила укоризненный взгляд доктора.

– Обойдитесь без сантиментов, – проворчал он, измерил ребенку пульс и подошел к креслу у окна, чтобы записать данные.

Впрочем, упрекать домоправительницу вряд ли стоило. Миссис Фиппс перевалило за сорок, и мужа у нее никогда не было. После того как двадцать лет назад ее из горничной повысили до экономки, пришлось ради статуса выдумать мистера Фиппса. Сейчас для религиозной женщины этот тихий заморыш, чуть подрагивающий во сне, уже не был пациенткой. Девочка стала чудом, как тот библейский младенец, которого река принесла в тростниковой корзине[3]. А ведь миссис Фиппс даже не знала, каким именем окрестили ребенка.

Как только к малышке вернулась речь, экономка между ложками бульона спросила ее об этом.

– Теперь ты поправляешься, и мне бы хотелось называть тебя еще как-нибудь, а не только мисс Биди, – заявила она, следя за горлом девочки. – Вот и славно, глотай хорошенько. Давай-ка еще ложечку. – И женщина промокнула капельку бульона мягкой салфеткой. – Как тебя называли родители?

Девочка зажмурилась, но одинокая слезинка все же покатилась по щеке, оставив за собой блестящий серебристый след, похожий на тот, что остается после улиток, так вредящих розовым кустам, которые миссис Фиппс с любовью взращивала на клочке земли за домом.

– Они умерли? – спросила девочка. Ищущий взгляд темных глаз обежал скрытые уголки комнаты.

Миссис Фиппс кивнула, не в силах говорить.

– Все? И Питер? – уточнила девочка.

– Все, кроме тебя. – Справившись с неожиданной немотой, миссис Фиппс прижала девочку к себе и с удивлением почувствовала, как детские пальчики вцепились в нее.

Малышка страдальчески закрыла глаза и прошептала:

– Меня зовут Элеонора.

– Очень красивое имя. – Миссис Фиппс погладила девочку по руке, удивляясь сама себе: ласковый жест получился сам собой, а ведь у нее не было опыта работы с детьми.

– А дома меня звали Нора.

– Я тоже буду так тебя звать. Ну давай, тут всего пара ложечек осталась. – Отставив пустую чашку, миссис Фиппс сперва пригладила Норе волосы, затем покачала головой и пошла за расческой. Женщина распутала колтуны и хотела перевязать слабенькие, безжизненные пряди ленточкой, но Нора уже спала.

Когда Нора оправилась настолько, что смогла вставать с постели и есть кашу в кресле у камина, миссис Фиппс закрыла дверь в ее спальню, на цыпочках спустилась на первый этаж и зашла в кабинет к доктору, не забыв и здесь плотно закрыть за собой дверь.

– Ну что? – Доктор Крофт вопросительно поднял на нее глаза.

– Уже получше.

– Вот и хорошо. – И он снова уставился в свои записи.

Однако миссис Фиппс пренебрегла этим замаскированным указанием выйти вон.

– Сэр, мне хотелось бы знать, что вы намерены дальше делать с Норой.

– С кем? – переспросил Хорас, снова поднимая взгляд в замешательстве.

Миссис Фиппс любила и уважала хозяина, но иногда он раздражал ее своей непонятливостью.

– С мисс Элеонорой Биди, девочкой, которую вы принесли к нам домой, чтобы я вытащила ее из могилы.

– Полагаю, надо выяснить, есть ли у нее другая родня.

Миссис Фиппс уже навела справки и убедилась, что у малышки никого нет. Чопорно сложив руки перед собой (хотя ноздри у нее предательски раздувались), женщина объяснила это доктору.

– Возможно, приют… – Крофт поймал строгий взгляд экономки и осекся на полуслове. – Пожалуй, я мог бы подыскать для нее школу.

– Девочка вам не рыба. Ее нельзя снова бросить туда, откуда выловили. – Раньше экономка ни разу не разговаривала с Крофтом таким резким тоном. – Я хочу, чтоб она осталась здесь.

– И где? – поинтересовался он.

– В синей гостиной, конечно. Не селить же бедняжку в чулане.

– Но зачем она вам? – спросил Хорас.

Этот вопрос, простой, но острый, как скальпель, смутил женщину. Она не могла объяснить свои чувства, но точно знала, что успела привязаться к девочке и будет плакать дни напролет, если расстанется с ней. Не в силах говорить, она сжала губы. Крофт, которому частенько приходилось догадываться о том, что собеседник не мог облечь в слова, внезапно понял: все дело в эмоциях. Ссориться с экономкой ему не хотелось, ведь она была единственной во всей Англии женщиной, которая безропотно соглашалась вытирать столы, на которых он резал трупы. Хорас кивнул и вернулся к записям.

– Ну да ладно. Вы правильно сказали: девочку можно и оставить. Через год-два, когда холера вернется в Лондон, я смогу проверить, приобрела ли она иммунитет.

Миссис Фиппс потеряла дар речи, но решила не обращать внимания на бессердечные слова доктора. Своего она все равно добилась.

Нора откинула с влажного лба своенравный локон. Утренний туман над Темзой не спешил рассеиваться, вбирая в себя летнюю жару, словно мокрое полотнище, растянутое над городом. На улицах стояло зловоние, проникая в дом. Морщился даже терпеливый нос Норы. В дверь позвонили, и девушка, прижав к лицу надушенный носовой платок, поспешила открыть.