Казачий повар. Том 1 (СИ) - Кулешов Михаил - Страница 15

Отмахнулся от одного, рубанул промеж перекошенной дикой хари другого. Через пару мгновений уже не мог ни до кого дотянуться — понял, что тунгусы сами отхлынули, испугавшись моего напора. На мгновение перевел дух, оценивая обстановку.

Казаки обступили неприятеля полукольцом. Тунгусы хоть и были куда мельче и ниже ростом, но бились отчаянно. И, что удивило, молча. Они не кричали даже когда шашка рассекала их плоть.

В этот миг сбоку подскочил еще один, целясь копьем мне в грудь. Я перехватил древко свободной рукой, дернул на себя, но чуть в сторону. Противник покачнулся — и сам напоролся на острие моей шашки.

Очередного тунгуса, пытавшегося меня достать, перехватил Федор. Сбил супостата с ног и пригвоздил упавшего к земле, пробив насквозь одним ударом.

Чужая кровь заливала мне глаза, стекала по рукавам. Пару раз и меня задело — располосовали форму, царапнули плечо.

Но тунгусы не отступали и не пытались бежать. Рвались в бой, словно одержимые, и падали мертвыми один за другим.

Прошло еще пару минут — и всё стихло.

Так и не проронив ни слова, тунгусы погибли все до единого. С нашей стороны насчитали с полдюжины раненых, но ни одного убитого.

— Смело дрались, — нехотя, но все-таки похвалил мертвецов урядник.

Молчаливое согласие казаков стало ему ответом. Мы не жаловали иноверцев. Но если те дрались достойно и погибли с честью, то проявляли к ним некоторое уважение.

Мы стащили тела мойогиров, выложив их ровным рядком. Потом занялись сбором трофеев, пытаясь отыскать хоть что-то ценное и полезное. Я сильно не присматривался, кого что больше интересовало. Видел, что казаки забрали все пороховницы, заряды, не слишком-то многочисленное стальное оружие.

Всё быстренько отправлялось в поясные сумки. Урядник не возражал, а сам участвовал в сборе трофеев не меньше прочих.

Мне удалось найти причудливый костяной нож. Искусно вырезанный, но совершенно бесполезный.

Григорий обшарил трупы, снимая с них амулеты. Перебрал с десяток, большинство выбросил, но парочку оставил. Я с удивлением поглядел на него:

— И зачем тебе эти побрякушки? Сам же плевался: нехристи, иноверцы! Не боишься замараться?

— Раз тунгусов не спасло, то и силы не имеет, — усмехнулся Гришка. — Кроме того, я крепок в своей вере, меня таким не проймешь.

— И все-таки, зачем они тебе?

— А ты глянь-ка сюда. Видишь? Никак золотая проволочка! И здесь вот тоже. Теперь понял?

— Хм… Как не понять…

Тела мы хоронить не стали. В конце концов, православными людьми мойогиры не были. Лесные звери позаботятся об останках, если другие тунгусы не придут за своими мёртвыми.

Но мы быстро соорудили волокуши из еловых ветвей. Нужно было перенести в лагерь двоих наших раненых. Остальные могли идти сами.

Положив товарищей на мягкий хвойный настил, мы потащили волокуши вниз с холма. Спустились напрямую к тропе — опасаться уже было некого.

Когда пошли по ней, Гаврила Семёнович вдруг запел:

— За Аргунью-рекою казачок гулял, лошадей спасал, коням травку рвал!

Я услышал знакомый мотив, но не узнал его. Следом за урядником запели и другие казаки:

— Свои раночки перевязывал…

— Уж вы раны мои, вы тяжёлые, тяжёлым-тяжело к сердцу подошли, — вступил Федька.

Наконец, песня всплыла из глубин памяти Димки и я тоже подхватил:

— Уж ты конь ты мой, конь вороненький. Уж беги ты, конь, по дорожке вдоль на родимую сторону к отцу, к матери.

Дальше мы пели уже все вместе, и казалось, что хвойный лес своим шумом только подпевал казакам:

— Расскажи, мой конь, что хозяин твой за Аргунью-рекой там кончается, с отцом-матерью там прощается.

* * *

Прибыв в лагерь, первым делом мы доложились штабс-капитану. Говорил в основном Гаврила Семеныч, а мы с Гришей, как проводники, были у него на подхвате.

Офицер выслушал, кивнул удовлетворенно, поблагодарил за службу.

Немного отдохнув, мы с Гришей отправились к нашему конному заводу. Там встретили старого казака Игната Васильевича.

В обоих его ушах были серьги, которые он так и не снял, когда обзавёлся детьми. Впрочем, казацкая традиция в отношении его уже не соблюдалась. Родителей Игнат Васильевич давно схоронил, а лошадок охранял со звериной яростью.

Старшие берегли старика не из-за серёг, а потому что был человеком умелым. И, что важнее всего, кони его любили как родного: мог объездить даже захваченную у местных лошадку.

Увидев нас, старик заулыбался. Несколько его передних зубов заметно отличались цветом от остальных.

— Ну что, молодцы. За заменой пришли? — ласково спросил он.

Григорий кивнул, потом виновато опустил голову. Я ответил:

— Верно, Игнат Васильевич.

— Ну, своих-то вы в завод не завели, — сказал старик.

Теперь уж мы с Гришкой кивнули синхронно. Казак сам себя собирает в поход, сам покупает себе лошадь. В завод уводят запасных, но запасные — не общественные. Мы с Григорием могли позволить себе только по одной лошади, на которых и приехали. Так что сейчас оставалось надеяться на милость штабс-капитана.

— Ну-с, начальство за вас похлопотало, — снова улыбнулся Игнат Васильевич. — Так что будьте покойны, выделим. Может хотите сами выбрать?

— А можно? — загорелись глаза у Григория, прям как у ребёнка.

— Нет, конечно, ха-ха-ха! — рассмеялся коварный старикан.

Мы с Гришкой переглянулись. Игнат Васильевич ещё пару секунд громко смеялся, потом вытер слезу, покачал головой.

— Да не смотри ты на меня как на волка, казак! Я так, шуткую малёха. Но ты всё равно расскажи, Гришутка, какого коня бы хотел.

— Как у фельдшера нашего, — осклабился Григорий. — Высоченного коня. Орловской породы.

— Орловского рысака он в Чите сдаст, — покачал седой головой Игнат Васильевич. — Иначе дураком будет. Померзнет его лошадка дальше по Амуру.

Я сразу вспомнил слова шаманки Гэрэл. О том, что от холода на Амуре многие из наших погибнут. Тряхнув головой, постарался прогнать ненужные мысли. Чего зря бояться, если мы даже до Шилки ещё не дошли?

Вместо этого я прислушался к разговору Григория и Игната Васильевича. Сам-то я ни черта в лошадях и их породах не разбирался. Но казаку в таком стыдно признаваться, так что лучше было мотать на ус.

Григорий подошёл к высокой красивой лошади. Она была тёмно-серой, мощной и горделивой. Таких на весь табун едва ли набралось бы и полдюжины. Все прочие были куда ниже, массивнее и, казалось, сильнее покрыты шерстью. Гришка погладил высокую лошадь — в холке она была около ста семидесяти сантиметров, не меньше.

— Тоже Артамоновская? — спросил он.

Лошадь заржала, а потом ткнулась мордой казаку в руку.

— Это старшего, — подмигнул Гришке Игнат Васильевич, имея в виду штабс-капитана. — Ритой прозвал.

— Ну кто ж лошадь человеческим именем зовёт? — качая головой, вздохнул Григорий.

Я же подошёл к крупной, но низкой лошадке. Она была гнедой, с невероятно мощной шеей и крупной головой. Я погладил лошадку, та фыркнула, а потом ткнулась мордой мне в плечо. Рука утонула в плотной шерсти.

— Понравился ты Буряточке, — заметив это, довольно прищелкнул языком Игнат Васильевич.

Я нахмурился:

— То есть так лошадь называть нормально?

Буряточка фыркнула, потом повернула тяжёлую голову к Игнату Васильевичу. Тот достал из поясной сумки несколько оранжевых кубиков — я не сразу понял, что это тыква. Старик протянул один кусочек Буряточке.

— Ну не сердись, не сердись, — ласково сказал он.

Лошадь с радостью приняла угощение. Игнат Васильевич посмотрел на меня и сказал:

— А как ещё забайкальскую лошадку назовёшь? С кем мешались, так и называем. Буряточка, Монголик — хорошие имена.

— Монголика я знаю, — сказал вдруг Григорий. — Атаман, что, и своих лошадей в завод сдал?

— Заботится он о вас, охламонах, — хмыкнул Игнат Васильевич. — Сейчас приведу Монголика.

Григорий молча согласился, хотя всё еще поглядывал на гордого и высокого орловского рысака. Тот сантиметров на двадцать был выше моей Буряточки.