Тайна мистера Сильвестра - Грин Анна - Страница 7

– Что? – послышался серебристый голос.

И в дверях появилась богато одетая женщина, длинное бархатное платье которой наполнило комнату сильным запахом духов. Она вошла в комнату и остановилась с видом, который попыталась сделать игривым, но который из-за массивности ее фигуры и надменной поднятой головы выглядел просто высокомерным.

Сильвестер поспешно встал, как бы неприятно удивленный.

– Уона! – воскликнул он, поспешив, однако, скрыть свое замешательство небрежным замечанием о непродолжительности вечерней службы, позволившей ей так рано вернуться из церкви. – Я не слышал, как ты вошла, – прибавил он.

– Оно и понятно, – ответила она, искоса взглянув на Мандевиля. – Но служба была не коротка, напротив, я думала, что она не закончится никогда. Голос у мистера Тёрнера очень приятный, – продолжала она, он не мешает думать, хотя, кажется, меня не считают способной к этому, – прибавила она, снова взглянув на молчаливого гостя.

– Светская женщина, которую считают пристрастной ко всему модному, разумеется, думать не способна; деловые люди, думающие только о том, как приобретать деньги, конечно, имеют гораздо больше мыслей в голове, – продолжала она с внезапной непоследовательностью, являющейся основной чертой характера этой женщины.

– Знаешь, Эдвард, я пришла к заключению относительно девушки, на которой женится Филипп Лонстри; может быть, она хорошенькая, но только она не умеет одеваться. Жаль, что ты не видел ее сегодня; на ней было лиловое платье с золотистой отделкой, а с ее цветом лица… Ах! я забыла, что ты не видел ее. Бёртрем, я кажется, дам прием в будущем месяце, вы будете? О! Эдвард, принцесса Луиза шестой ребенок королевы Виктории, я спрашивала мистера Тёрнера сегодня. Кстати, желала бы я знать, могу ли я выехать завтра? Бёрд был так обязателен, но вздумал захворать в самом разгаре сезона. Мне надо сделать тысячу разных разностей, а я терпеть не могу наемных лошадей. С недовольным вздохом положила она на стол свой молитвенник и, посмотревшись в зеркало, начала снимать перчатки медленно и грациозно, что вполне соответствовало каждому ее движению.

Точно будто атмосфера суетности наполнила комнату, освященную несколько минут перед тем выражениями чистой и благородной любви. Сильвестер находился в каком-то тревожном состоянии, а Бёртрем напрасно раздумывал, что ему сказать.

– Я будто помешала вам, – вдруг прошептала она непринужденным тоном, нисколько не согласовавшимся с подозрительным взглядом, который она бросила сначала на одного, потом на другого из собеседников из-под своих тяжелых век. – Нет, я не сяду, прибавила она, когда муж подвинул к ней кресло. Я до смерти устала и сейчас уйду, но мне кажется, что я прервала какое-то твое мудрое замечание о супружестве. Это предмет интересный, и мне хочется услышать, что человек, такой сведущий в этом, тут она сделала медленный, ленивый и вежливый поклон своему мужу с таким взглядом, который мог обозначать и кокетство, и вызов, может сказать такому молодому человеку, как мистер Мандевиль.

Эдвард Сильвестер, считавшийся чем-то вроде самодержца среди мужчин, которого все признавали передовым человеком во всяком обществе, с покорным видом преклонил свою голову перед двусмысленным взглядом жены.

– Нельзя же повторять всякую фразу, какая вырвется иногда у человека, сказал он, Бёртрем советовался со мной…

– А ты ему отвечал своим блестящим слогом, – заметила его жена. – Что ты ему сказал? – спросила она через минуту таким же бесстрастным голосом, разглаживая на столе перчатки руками, нежными как белая роза, но твердыми как мрамор.

– О! Если ты непременно желаешь знать, – небрежно, ответил он, – и еще раз услышать мое замечание о женском поле, изволь, я повторю то, что уже сказал племяннику, что мужчина, сосредоточив свои надежды на верности женщины, может разочароваться. Если даже ему и удастся жениться на ней, он может раскаяться, если принес для нее какую-нибудь большую жертву.

– Неужели! – И ее нежные щеки покрылись ярким румянцем. Почему ты это говоришь? – спросила она, бросив свою кокетливость и явившись глазам обоих надменной и неумолимой женщиной, какой всегда считал ее Бёртрем, несмотря на ее причуды и суетность.

– Потому что я видел много супружеских пар, кроме нашей, – ответил муж все так же вежливо, и чувствую себя обязанным предупредить всякого молодого человека об его вероятной судьбе, когда он думает, что найдет только розы и блаженство в супружеской жизни.

– А! Так ты говоришь вообще, – заметила она со смехом, неприятно раздавшимся в атмосфере, вдруг сделавшейся слишком тяжелой для свободного дыхания. – Я, например, знаю много жен, которых так мало ценят мужья, что я боялась, не даст ли мой супруг вам какой-нибудь совет, основанный на личном опыте.

Она подошла к гостю с той странной улыбкой, которую многие называли опасной, но Бёртрем всегда находил крайне неприятной.

Она видела, что он опустил глаза, и опять улыбнулась, но только по-другому. Эта женщина, которую обвиняли только в легкомыслии, жаждала всякого поклонения от кого бы то ни было.

Повернув свой массивный, но изящный стан, медленные движения которого напоминали тяжелый тропический цветок, опьяненный своим собственным благоуханием, она вдруг переменила разговор и пустилась в свою обычную непоследовательную болтовню.

Но Мандевиль не был расположен к пустой болтовне, поэтому встал, извинился и торопливо ушел. Однако он успел шепнуть дяде, когда шел с ним к двери:

– Моя участь будет иной, чем у многих известных нам мужей.

Дядя, стоя в великолепной передней, где со всех сторон его окружал блеск несметного богатства, посмотрел вслед молодому человеку и прошептал:

– Иной? Ну дай-то бог!

Давно пробила полночь. Огонь в камине горел тускло, освещая своим угасающим светом лицо хозяина, сидевшего с потупленной головой и сложенными руками. Зрелище было печальное. Самое великолепие обширной комнаты, высокие стены, произведения искусства как будто придавали еще больше одиночества этому человеку, сгорбленному под тяжестью своих размышлений. Начиная с резного потолка до турецких ковров на паркете, все было изящно и роскошно, но какое отношение имело это великолепие к мыслям, нахмурившим брови и сжавшим губы хозяина?

Восковые свечи освещали красоту, которая никому не была нужна. Сам хозяин, вероятно, чувствовал это, потому что вдруг встал, погасил свечи и снова сел на прежнее место.

Часы пробили два, потом три, но хозяин по-прежнему сидел неподвижно.

Какие же мысли могли не пускать в мягкую постель человека, утомленного тяжелым днем? Сложно сказать. Но перед глазами его, в угасающем огне камина, ясно стояли две картины.

Во-первых, коттедж на горе, где мать стояла и смотрела, как он возвращался домой из школы, потом двор, где он играл с соседскими детьми, которые теперь смотрели бы на него со страхом и трепетом, комната, где он спал со своим маленьким братом, голубоглазым Томом, который умер так рано. Ласки и поцелуи матери, теперь лежащей в могиле!

Другая картина представила глазам его женщину – не ту, чей портрет красовался на стене, а девочку – молоденькую, прелестную, сидящую у реки в ярком солнечном свете июньского дня, с таким выражением на юном личике, какого он никогда не видел ни на одном лице. Все успехи последнего десятилетия меркли в сравнении с невинностью и доверчивостью этого ребенка, когда он вспоминал, как сияли ее ясные глаза, когда она смотрела на него. Он вспоминал, как, впервые увидел ее. Он был в то время совсем молодым юношей, наслаждавшимся каждой минутой жизни; природа мало интересовала его, и когда во время одной из своих прогулок он увидел девочку, сидевшую у реки и пристально смотревшую на воду, он удивился, что может так глубоко заинтересовать ее. Лицо этой девочки имело какое-то особенное выражение, глядя на него, он чувствовал, что в его груди шевелится что-то неизвестное ему доселе, и он боялся, что если девочка заговорит, то очарование будет нарушено. Однако он рискнул, подошел к ней и спросил, о чем она думает, глядя на реку.