Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 27

Алена улыбнулась.

— Ты просто авантюрист, Чур.

— Я практичный! — фыркнул он. — Если уж помирать, так с музыкой. Или с пользой. А сидеть пнем и ждать, пока Михалыч дверь выломает — увольте.

— Михалыч… — напрягся Игнат. — Кстати о птичках. Где он? Магазин закрыт был, когда мы шли.

— Михалыч сейчас занят, — махнул лапой Чур. — Он армию собирает.

— Армию? — Алена остановилась.

— Ну а то. Ты его унизила. Книгой пугала, тушенку отжала. Он такое не прощает. Он сейчас всех своих должников трясет. Всех, кто у него на крючке. «Кильку жрал? Жрал. А ну, бери вилы, иди ведьму ловить».

Чур похлопал лапкой по ткани кармана.

— Так что, ребята, шевелите поршнями. У нас фора небольшая. К вечеру он нас искать начнет. А нюх у него хороший, на страх и на Книгу настроенный.

Игнат помрачнел. Поправил ружье.

— Значит, в Школу — и сразу в Лес. Нечего тут рассиживаться.

— А почему в Школу? — спросила Алена. — Коробка с зубами указывала на Скит. Скит в лесу. Зачем нам крюк делать?

Игнат сплюнул в пыль.

— Потому что «Поляна Трех Сестер» — это ориентир для лешего. А для человека это просто три елки посреди болота. Там трясина. Там «окна» (это когда трава растет, а под ней — бездна). Без карты мы там ляжем через километр.

— А в Школе карты есть?

— Должны быть, — кивнул Игнат. — До Тумана там мелиораторы штаб держали. Болота осушали. У них карты подробные были, каждый ручеек прописан. Если архив цел — найдем проход к Скиту по твердой земле.

— Если цел… — проворчал Чур. — В Школе сейчас тоже… весело.

— А там кто? — спросила Алена. — Тихие?

— Хуже, — сказал Чур. — Ученые.

— Что?

— Придем — увидишь. Только рот не разевай и на вопросы не отвечай. Они информацию любят больше, чем Михалыч тушенку. Затянут в разговор — очнешься через год за партой, с таблицей умножения вместо мозгов.

Они свернули за угол.

Перед ними открылась площадь, в центре которой стояло двухэтажное кирпичное здание.

Старая советская школа. Типовой проект. Белые колонны у входа, облупившаяся штукатурка, большие окна.

Но в отличие от остальных домов, Школа не выглядела мертвой.

Окна были чисто вымыты. На подоконниках стояли горшки с цветами (правда, цветы были сухими, но горшки — ровными рядами).

Над крыльцом висел красный флаг. Выцветший до бледно-розового, но аккуратно подшитый.

А на дверях висела табличка. Свежая, написанная мелом на черной доске:

«ИДЕТ УРОК. ТИШИНА».

— Пришли, — шепнул Игнат. — Оружие на виду не держи. Они пугаются. Но палец с крючка не снимай.

Алена посмотрела на школу. От здания веяло не угрозой, а каким-то безумным, стерильным порядком.

— Чур, — шепнула она карману. — А кто там главный?

— Тамара Павловна, — ответил Чур, и в его голосе прозвучало уважение пополам с ужасом. — Директор. Она еще при Брежневе тут всем заправляла. Туман пришел, люди с ума сошли, а она… она просто расписание не поменяла.

— И что она делает?

— Учит, — сказал Чур. — Того, кто попадется.

Игнат толкнул тяжелую входную дверь.

Она открылась бесшумно (петли были смазаны!).

Из темноты вестибюля пахнуло мелом, половой тряпкой и старой бумагой.

Запах первого сентября.

Запах детства.

Но здесь, в Заблудье, он пугал сильнее, чем запах гнили. Потому что гниль — это естественно. А школа посреди ада — это патология.

Где-то в глубине коридора звякнул школьный звонок.

Дзынь-дзынь-дзынь!

— Опоздали, — прошептал Чур, прячась глубже в карман. — Урок начался.

Внутри было тихо. Не той ватной, гнетущей тишиной, что висела над болотами, а тишиной дисциплинированной. Тишиной, которая наступает, когда учитель входит в класс.

Под ногами не скрипели половицы — пол был выкрашен свежей (откуда?) рыжей краской и натерт до блеска. В воздухе висела взвесь меловой пыли, щекочущая нос.

Стены коридора были выкрашены в казенный синий цвет. На них висели плакаты, нарисованные от руки на обратной стороне старых обоев:

«ЧИСТОТА — ЗАЛОГ ПАМЯТИ».

«ПОВТОРЕНИЕ — МАТЬ ВЫЖИВАНИЯ».

«НЕ ЗАБЫЛ САМ — НАПОМНИ ТОВАРИЩУ».

Алена шла, стараясь ступать неслышно. Эхо её шагов казалось кощунственным грохотом в этом храме порядка.

— Жутко, — прошептала она. — Чище, чем у нас в клинике.

— Тамара Павловна грязь не любит, — отозвался Чур из кармана. — Она говорит: «Грязь снаружи — грязь в голове». А тех, у кого грязь в голове, здесь быстро списывают в утиль.

Игнат крепче сжал ружье. Он чувствовал себя неуютно. Лес, волки, болота — это было понятно. А школа… Школа вызывала в нем давно забытый детский трепет перед двойкой и вызовом родителей.

— Где тут география? — буркнул он. — На втором этаже?

— Ага. Кабинет 204. По главной лестнице и направо.

Они прошли мимо ряда вешалок. На крючках висели ватники, старые пальто и шапки-ушанки. У каждой вещи был номерок, вырезанный из картона.

Порядок. Безумный, идеальный порядок.

Вдруг из-за приоткрытой двери слева донесся голос.

Женский. Строгий. С металлическими нотками, от которых невольно хотелось выпрямить спину.

— …Итак, повторяем тему прошлого урока. Столицы союзных республик. Иванов?

Алена замерла. Игнат жестом показал ей прижаться к стене.

Они осторожно заглянули в класс.

Это был кабинет литературы. Портреты Пушкина, Толстого и Гоголя висели на стенах, строго взирая на происходящее.

За партами сидели люди.

Человек двадцать.

Это были не дети. Это были старики и женщины неопределенного возраста. Одеты они были бедно — в штопаные свитера, линялые платья, — но очень опрятно. Воротнички застегнуты на все пуговицы. Руки сложены на партах «лодочкой».

За первой партой сидел седой мужик с всклокоченной бородой. Он мучительно морщил лоб.

— Э-э-э… — тянул он. — Минск… Киев… Э-э-э…

— Садись, Иванов. Плохо, — отчеканил голос. — Ташкент забыл. Ригу забыл. Память слабеет, Иванов. Ты хочешь выйти в коридор?

Мужик вжался в парту, замотал головой. В его глазах плескался ужас.

— Нет, Тамара Павловна! Не хочу! Я выучу! Я к завтрашнему дню…

— Завтра может не наступить, если ты забудешь сегодня.

Учительница вышла из-за стола.

Это была высокая, сухая женщина. Седые волосы стянуты в тугой пучок на затылке (казалось, кожа на лице натянулась от этого пучка). На носу — очки в роговой оправе, одно дужка перемотана синей изолентой. Одела она была в строгий коричневый костюм, который, наверное, носила еще в восьмидесятых.

В руках она держала длинную деревянную указку.

— Класс! — скомандовала она. — Хором! Столица Латвийской ССР?

— Рига! — выдохнули двадцать глоток. Слитный, монотонный гул.

— Год основания Москвы?

— 1147!

— Формула воды?

— Аш-два-о!

Алена смотрела на это с профессиональным ужасом.

Это был не урок. Это была терапия.

Эти люди спасались от Тумана. Они зубрили факты, даты, названия, чтобы мозг работал. Чтобы нейронные связи не распадались. Они построили плотину из школьной программы, чтобы сдержать поток забвения.

— Пошли, — шепнул Игнат. — Пока они заняты.

Они попытались проскользнуть мимо двери.

Но половица под ногой Игната — единственная скрипучая половица во всей школе — предательски взвизгнула.

Голос в классе смолк.

Тишина стала звенящей.

— Кто в коридоре? — прозвучал голос Тамары Павловны. Спокойный. Властный.

Игнат замер.

Алена почувствовала, как Чур в кармане сжался в комок.

Дверь класса распахнулась.

На пороге стояла Директор. Она смотрела на них поверх очков.

Её глаза были серыми, выцветшими, но абсолютно ясными. В них не было той мутной пелены, что у Тихих. В них был интеллект. Холодный, заточенный, как скальпель.

Она перевела взгляд с ружья Игната на рюкзак Алены.

— Опоздавшие? — спросила она.

Игнат, здоровый мужик с двустволкой, вдруг ссутулился и спрятал ружье за спину, как рогатку.