Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 11

Алена положила руку на обложку, чувствуя, как от книги исходит странный холод.

— Я — внучка Веры, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — И я пришла забрать долг.

Михалыч побледнел. Его красное лицо стало цвета несвежего сала.

Он сделал шаг назад.

— Вера умерла... Книга должна была сгореть...

— Рукописи не горят, Михалыч, — усмехнулась Алена, чувствуя, как страх уходит, сменяясь пьянящим ощущением власти. — Открываем? Или так договоримся?

Она сделала вид, что собирается открыть тетрадь.

— Нет! — взвизгнул мясник, выставив перед собой свободную руку. — Не открывай! Не читай вслух!

— Тогда слушай, — сказала Алена, вспоминая строчку, которую выучила наизусть. — Михалыч. Грех: Жадность. Долг: Проход.

Она сделала паузу.

— И еда. Полный рюкзак еды. В счет процентов за три года просрочки.

Михалыч стоял, тяжело дыша. Он переводил взгляд с Алены на тетрадь и обратно. В его глазах боролись жадность и животный ужас перед магией Книги.

Ужас победил.

— Бери... — буркнул он, отступая за прилавок и пряча тесак. — Бери, ведьма. Всё бери. Только Книгу спрячь. Она фонит.

Михалыч двигался с яростью загнанного зверя.

Он сметал продукты с полок и швырял их на прилавок. Банки с тушенкой гремели, ударяясь о дерево. Пачки гречки падали с глухим шлепаньем.

— На! — рычал он. — Жри! Подавись!

Алена не вздрагивала. Она стояла прямо, держа руку на рюкзаке, где лежала Книга.

Это было пьянящее чувство. Смесь адреналина и темного, холодного торжества. Еще минуту назад она была жертвой, которую хотели запереть в темноте. Теперь она диктовала условия.

Психолог внутри неё шептал: «Осторожно. Власть — это наркотик. Не подсядь».

Михалыч швырнул последнюю банку — сгущенку с сине-белой этикеткой. Она покатилась по прилавку и остановилась у руки Алены.

— Всё, — выдохнул мясник. — Проценты закрыты. Долг за проход списан. Больше я тебе ничего не должен.

Он уперся кулаками в стол, нависая над ней. Его лицо лоснилось от пота, глаза горели ненавистью.

— Ты думаешь, ты победила, док? Думаешь, нашла волшебную палочку?

Алена молча начала сгребать продукты в рюкзак. Банки приятно оттягивали плечи. Это была жизнь. Калории. Энергия.

— Я думаю, что мы заключили сделку, — спокойно ответила она.

— Сделку… — Михалыч сплюнул на пол. — Вера тоже так думала. Ходила тут, королевой себя мнила. «Я знаю ваши грехи», «я держу ваши души»… И где она теперь? В сырой земле.

Алена застегнула молнию на рюкзаке.

— Вера умерла от старости.

— Вера сгорела! — рявкнул Михалыч. — Эта Книга её сожрала. Ты думаешь, почему она холодная? Потому что она тянет тепло из хозяина. Сначала руки мерзнут, потом сердце останавливается.

Он оскалился.

— Таскай, таскай. Она тяжелая. Скоро горб вырастет. А потом начнешь забывать, кто ты такая, и сама ко мне придешь. Только я тогда дверь не открою.

Алена закинула рюкзак на плечо. Вес был ощутимым, но приятным.

— Спасибо за предупреждение, Михалыч. И за тушенку.

Она развернулась и пошла к выходу. Спину жгло. Она ждала удара — тесаком, банкой, проклятием.

Но удара не последовало. Мясник боялся Книги больше, чем ненавидел Алену.

Дверь магазина открылась со скрежетом, выпуская её на воздух.

После спертого, пряного духа лавки уличный воздух показался стерильным.

Алена сделала глубокий вдох.

Она сделала это. Она добыла еду. Она выжила.

Она спустилась с крыльца на площадь.

И остановилась.

Площадь изменилась.

Когда она заходила внутрь, здесь было пусто.

Теперь у постамента с гнутой арматурой стояли люди.

Трое.

Один — тот самый «Счетовод» с пустой тачкой. Он перестал бормотать цифры. Он стоял, опираясь на ручки своей тележки, и смотрел на неё мутными бельмами.

Второй — Семеныч, пьяница, продавший велосипед. Он сидел на земле, прижимая к груди бутылку, и раскачивался. Но его взгляд был прикован к её рюкзаку.

Третья — женщина в платке, замотанная в какие-то тряпки так, что лица не видно. Она стояла неподвижно, как столб.

Они молчали.

Они просто смотрели.

Смотрели на то, как она выходит из лавки Михалыча живой и с полным рюкзаком.

В Заблудье новости распространялись не через интернет. Они передавались через саму землю, через корни, через воздух.

Наследница вернулась. Наследница открыла Книгу. Наследница нагнула Мясника.

Алена поудобнее перехватила лямки рюкзака и двинулась сквозь строй.

— Добрый день, — бросила она, проходя мимо Счетовода.

Тот не ответил. Но когда она прошла, он вдруг повернул голову. Шея хрустнула.

— Четыре… — прошелестел он ей в спину. — Четыре банки тушенки… два кило гречи… Богатая…

Алена ускорила шаг.

Ей казалось, что взгляды этих людей — липкие, холодные — тянутся за ней, как паутина.

Это были не приветливые соседи. Это были голодные духи, которые увидели источник пищи.

У Михалыча они боялись просить. Но она — не Михалыч. Она — хрупкая женщина.

Она свернула в переулок, ведущий к дому бабушки.

Дом был виден в конце улицы — темный, надежный. Крепость.

Нужно дойти. Запереть дверь. Выпустить Чура. Съесть, наконец, этой чертовой каши.

За спиной послышался шорох.

Хруст гравия.

Алена резко обернулась.

Улица была пуста. Серые заборы, пыль, тишина.

Но ощущение чужого присутствия не исчезло.

Кто-то шел за ней.

Не открыто, как те трое на площади. А скрытно. Прячась за углами.

Алена нащупала в кармане ключ. Он был горячим.

Значит, угроза реальна.

Она почти побежала.

Взлетела на крыльцо.

Сунула ключ в скважину. Руки дрожали, металл звякнул о накладку.

Давай же…

Замок щелкнул.

Алена ввалилась в сени и захлопнула дверь, навалившись на неё спиной.

Задвинула засов.

Накинула крючок.

— Чур! — позвала она. — Я принесла еду!

Тишина.

Дом молчал.

Из горницы не доносилось ни звука. Ни шуршания веника, ни ворчания.

Алена прошла в комнату.

— Чур?

Пусто.

Веник лежал посреди пола.

А на столе, там, где она оставила кошелек, лежало кое-что другое.

Лист бумаги, вырванный из той самой школьной тетради.

И на нем — корявые, написанные углем буквы:

«ОНИ УЗНАЛИ ПРО КНИГУ. Я УШЕЛ В ПОДПОЛ. ДО НОЧИ НЕ ЗОВИ. И ОКНА ЗАШТОРЬ. СЕГОДНЯ БУДУТ ГОСТИ».

Алена выронила рюкзак.

Банки глухо звякнули внутри.

Победа над Михалычем была пирровой. Она показала зубы, но этим лишь привлекла внимание всей стаи.

Алена подошла к окну.

Сквозь мутное стекло она увидела, как в начале улицы, там, где переулок сворачивал к площади, показалась фигура.

Человек с тачкой.

Он остановился и медленно поднял руку, указывая на её дом.

Алена стояла у окна, спрятавшись за пыльной плюшевой шторой. Она оставила лишь узкую щель, достаточную для одного глаза.

Сердце стучало в ребрах, как пойманная птица.

Они пришли.

Чур в записке не соврал — гости явились. Но они вели себя не так, как она ожидала.

Алена, начитавшаяся триллеров и насмотревшаяся ужастиков, ждала штурма. Ждала, что в окна полетят камни, что дверь будут ломать топорами, что толпа будет выть и требовать её крови.

Но Заблудье было страшнее любого кино.

Они просто стояли.

Вдоль невысокого штакетника, отделяющего двор от улицы, выстроилась шеренга.

Человек десять.

Счетовод со своей пустой тачкой. Женщина в платке. Семеныч, прижимающий к груди бутылку. И другие — серые, безликие фигуры в ватниках и старых куртках.

Они не переступали черту. Калитка была не заперта (замок на ней был чисто символический), но никто не решался войти во двор.

Видимо, Вера за годы жизни вбила им в подкорку какой-то рефлекс: за этот забор — нельзя. Или же зола на пороге, которую рассыпал Чур, работала как невидимый купол.