Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 33

— Требуется полнейшая тишина. Мы обязаны выяснить истинные источники влияния Григория. Мой личный фаворит стал слишком самостоятельным. Предстоит досконально изучить окружение мастера. Чего ради князь Борис ввязался в сию авантюру — жаждет дешевой славы или метит куда выше? Где пролегает граница между обычной приязнью и порукой в отношениях с графом Толстым? Мне необходимо знать подноготную архангельских вечеров.

Устремив тяжелый взор на графиню, императрица отчеканила:

— Сегодня перед нами предстал совершенно исключительный персонаж, стянувший вокруг себя тугой узел интересов. Этот самородок умудрился в кратчайшие сроки очаровать моего венценосного сына, ослепить Катишь, заинтересовать Сперанского с Ермоловым, попутно прибрав к рукам клан Юсуповых. Подобное притяжение исключает везение. Мы имеем дело… С чем? Юсуповы даже наследника отпустили одного…

Нахмурившись, Ливен позволила себе усомниться:

— Неужто молодой князь Борис настолько увлечен?

— В этом и кроется главная загадка. Взросление юношей подобного полета происходит стремительно, стоит им только нащупать достойную цель. Юсупов дьявольски умен, баснословно богат и совершенно не приучен к отказам. Заразившись от ремесленника вкусом к настоящему делу, скучающий аристократ мигом перерастет мальчишеские забавы.

Понизив голос, императрица добавила:

— Установите пристальное наблюдение за Архангельским. Исключите кухонные сплетни. Жду исключительно фактов.

Графиня присела в глубоком реверансе:

— Исполню в точности.

Останавливающим жестом Мария Федоровна прервала собеседницу:

— Напустите туману. Выдайте сие поручение за рутинную дворцовую проверку.

Оставшись в полном одиночестве, императрица снова задумалась.

В этот момент в кабинет скользнул дежурный камер-лакей. Лицо слуги выражало крайнюю степень почтительной тревоги.

— Ваше Величество, — склонился посланник. — Из покоев Ее Императорского Высочества только что отправлен нарочный в конюшенное ведомство. Великая княжна изволила затребовать дорожную карету.

— Направление?

— В Тверь. Требуют подавать незамедлительно.

Мария Федоровна провела в оцепенении несколько долгих мгновений. Само заседание комиссии еще оставляло крошечную лазейку. Теплилась надежда: отстояв собственную гордость и устроив публичный бунт, обессиленная дочь всё же упадет в спасительные материнские объятия. Но внезапный отъезд рвал эти иллюзии. Катишь категорически отвергала роль безропотной жертвы.

Направляясь по анфиладам в кабинет к сыну, императрица четко осознавала расклад. Желая сохранить хоть малейшее влияние на разворачивающиеся события, венценосным родственникам следовало действовать незамедлительно.

Инициатива вновь оказалась в руках Екатерины.

Глава 14

Во дворе уже дожидалась запряженная вчетверо дорожная карета Екатерины Павловны. Лошади нервно переступали, кучер ждал, а лакеи таскали тюки и шкатулки с подчеркнуто будничным видом. Внешне — рядовой выезд августейшей особы. Однако суетливые взгляды выдавали их: половина дворца уже в курсе, что вместо законного отдыха или рыданий взаперти великая княжна рвется в Тверь.

Я вдруг осознал забавную деталь: в дорогу-то меня никто не собирал. С другой стороны, спасибо и на том, что пустили к людям не в облике клиента палача. Стараниями московского губернатора удалось наскоро смыть грязь, а расторопные слуги Бориса Юсупова без лишних вопросов подогнали чистую одежду. Этим багаж и ограничился.

У самой парадной ждали Юсупов с Толстым. Судя по всему, эти двое твердо вознамерились перехватить меня после аудиенции и утащить в Архангельское — подальше от греха, судов и семейных драм. Однако одного взгляда на мою физиономию им хватило для осознания крушения этих благостных планов.

— Что, мастер, — прищурился на карету Толстой, — видать, мимо Архангельского едем?

— Совершенно верно, Федор Иванович. В Тверь.

— Прямо сейчас?

Я согласно махнул головой. Толстой коротко хмыкнул, протягивая мне мою трость. Борис же решил обойтись без прелюдий.

— Из-за Кулибина? — тихо спросил он.

Я сжал набалдашник-саламандру. Как-то увереннее мне с тростью. Без нее будто без чего-то родного. Психология-с.

— В том числе.

— Исключительно из-за него в первую очередь, — отрезал князь.

В десятку. Тяжело выдохнув, я кивнул:

— Беверлей не дает никаких гарантий: сердце, возраст, травмы. Но хуже всего потрясение. Если старик вбил себе в голову, что собственноручно угробил княжну и пустил под откос весь проект, он угаснет быстрее именно от этого, а не от телесных ран. Следом неизбежно развалится завод. Рабочие и так наверняка шарахаются от механизмов как от проказы. Мне нужно оказаться там.

Борис сурово поджал губы.

— Тогда пустые разговоры ни к чему. Ступайте. И дай Бог застать старика в здравом рассудке до того, как его окончательно сожрет отчаяние.

Толстой слушал, переводя цепкий взгляд с меня на экипаж. Затем резко обернулся:

— Иван!

Из-под арки бесшумно выплыл мой вечный великан. И как он умудряется с такой комплекцией быть столь незаметным?

— Едешь с Григорием Пантелеичем, — распорядился граф. — На козлы. Под руку кучеру не лезть, по трактирам не буянить, хозяина зря не донимать. Человек вымотан, ему бы в дороге дух перевести. И смотри, Ваня, не заболтай его до смерти.

Последнее прозвучало с абсолютно каменной физиономией — Толстой в своем репертуаре, неисправимый шутник. Я невольно фыркнул: за все время нашего знакомства Ваня не проронил ни слова.

Лицо гиганта, разумеется, осталось непроницаемым, он только согласно махнул гривой.

— Во! — довольно резюмировал Толстой. — Считай, половину дорожной беседы уже растратил.

На язык так и просилось возражение: незачем тащить лишнего человека, великокняжеский экипаж — не трактирная телега, да и обстановка накалена до предела. Но я промолчал, ведь Толстой был прав. На весеннем тракте случается всякое, а уж в Твери — тем более. Иван же принадлежал к той редкой породе людей, чье присутствие не замечаешь.

К нашей компании присоединились Ермолов со Сперанским. Меньше всего я ожидал увидеть эту парочку вместе, да еще и здесь. И если Алексей Петрович вполне годился на роль провожающего, то фигура Сперанского у кареты сама по себе служила веским заявлением. Толстой, разумеется, шанса не упустил.

— Оцени масштаб, мастер, — протянул он с усмешкой. — Сам Михаил Михайлович явился ручкой помахать. Растешь, однако.

Сперанский ответил едва заметным движением губ. Ермолов же окинул меня веселым взглядом.

— Выходит, Григорий Пантелеич, все мои труды впустую, — хмыкнул генерал. — Тряс людей, перерывал бумаги, ломал голову над тем, как вытащить твою шею из петли… А по итогу всё разрешила одна княжна.

— Вряд ли это повод для расстройства, Алексей Петрович.

— И то верно, — буркнул он. — Хотя… — Генерал раздраженно махнул рукой. — Чего уж там. Что есть, то есть. Теперь тебе, братец, придется отвечать заодно со своей шкурой за весь тот балаган, который закрутился.

Заговорил Сперанский:

— Рассматривайте свое спасение, Григорий Пантелеич, исключительно как тяжелый и крайне дорогой долг. Держите это в памяти. К слову, ваши бумаги в полной сохранности.

Наши взгляды скрестились.

— Уже легли на нужный стол?

— Они ровно там, где им надлежит быть.

Разжевывать подробности Михаил Михайлович не стал, да это и не требовалось. Все и так ясно.

На верхней площадке парадного крыльца возникла Екатерина. Лицо вновь плотно скрывала вуаль. Спускалась она медленно, тяжело опираясь на руку камеристки — совсем юной девушки с испуганно-напряженным взглядом. От той фурии, которая час назад металась по комнате и оставляла горячие следы на моей шее, не осталось ни следа. Исчезла и валькирия, в одиночку разгромившая комиссию. К экипажу шла собранная великая княжна.