Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ) - Беж Рина - Страница 9

Признать утрату.

Пережить боль от потери.

Реорганизовать быт и окружение.

Выстроить новое отношение к умершему и продолжать жить.

Что ж, вполне себе достойный план. Пожалуй, возьму его на заметку.

Естественно, с отклонениями и поправками, все же я живой человек, у которого в душе по-прежнему кровоточит большая дыра. А еще я — женщина, которая допускает, что это сегодня она вывозит всё на нее свалившееся, а завтра, вполне возможно, скатится в истерику.

Но с чего-то же начинать нужно?

Вот и я начинаю.

С признания, что наш брак больше не жизнеспособен.

Впереди неизбежное — развод.

И тут на смену тоске, от которой хочется выть и лезть на стены, приходят вполне прозаические мысли.

Каким этот развод будет?

Я не из тех, кто довольствуется манной небесной. Мне еще двоих детей поднимать, даже если старшей дочери уже двадцать четыре, и она сама готовится стать матерью.

К тому же, будем объективны, своего положения и успеха Анатолий добился не с нуля. Первоначальный капитал на развитие бизнеса ему дал мой покойный отец, как и рекомендации. Так что уходить и гордо все оставлять молодой любовнице — это верх глупости.

Такого я не сделаю.

Меня устроит справедливый раздел имущества.

И тут же проскакивает мысль: а Толика он устроит? И есть ли у нас еще то, что делить? На кого записаны наши клиники? И наши ли они по документам? А дом, в котором мы живем? Недвижимость? Деньги на счетах?

Столько вопросов, вполне приземленных, над которыми я раньше не задумывалась. Не было повода.

Теперь все изменилось. Придется и задуматься, и задать. Сначала себе. Потом другим людям.

Не Бардину. Нет.

Надеяться на честность лжеца — такой себе аттракцион. На нем я кататься больше не хочу. Уже разок прокатилась. Любовь и верность, называется.

Не оценила.

Анатолий был прав только в одном во время нашего разговора. В том, что я — умная. Теперь еще и без иллюзий. Я не в курсе всех его дел, но того, что знаю вполне достаточно, чтобы не позволить ему выкинуть меня на улицу в одних трусах.

Губы сами собой изгибаются в циничной ухмылке.

Всего одна бессонная ночь, разбитое сердце и несколько чашек чая — и Анатолий из человека, которого я уважала и ценила, в моем представлении переквалифицируется в моего врага.

Пока неявного.

Но война план покажет. Роль бесхребетной овцы — она не для меня.

Рассвет встречаю все в том же кресле на веранде. Небо постепенно светлеет и выглядит просто восхитительно. Чистое, безоблачное. Обещающее погожий солнечный денек.

Поднявшись на ноги, возвращаюсь в дом.

Пора собираться на работу. Жизнь продолжается.

ВИКТОРИЯ

Контрастный душ. Черный с одной ложкой сахара кофе. Тщательный макияж, безупречная одежда.

Печаль в глазах убрать невозможно, но с краснотой и усталостью неплохо справляются глазные капли.

Пока прогревается машина, набираю Маришку.

— Привет, мамсик, — произносит младшенькая, широко зевая на первом слоге переделанного на подростковый лад слова «мама».

По интонации легко определяю ее местонахождение.

— Доброе утро, дочь. На часах уже восемь. Ты почему еще в кровати?

— Так нам же ко второму сегодня.

— А классный час?

— Не будет. Елешка на больничном.

Елешка — преподаватель математики и классный руководитель с железной закалкой, который отлично строит не только детей, но и родителей, неустанно доказывая, что советская школа жила, живет и жить будет. Даже в стенах супер-пупер-навороченного лицея.

— Все понятно, Риш. Тогда хорошего дня! Бабуле с дедом привет.

— Оки, передам.

— Чмоки-чмоки, роднуль.

— Погодь, мамсик, — тормозит мою попытку сбросить звонок. — А ты чего в такую рань не спишь?

— Так на работу вызвали, — делюсь безобидными новостями.

С обидными Бардин пусть сам разгребается. Как заварил кашу, так и расхлебывает. Вариант «вам, женщинам, друг с другом проще поговорить» меня больше не устраивает. Прошли те времена, когда я сглаживала углы.

Но дочка и от услышанного вспыхивает:

— У-у-у… изверги! У тебя ж заслуженный отпуск!

— Согласна, — смеюсь и будто тяжелый груз с плеч сбрасываю.

Маришка, сама того не зная, придает сил и заставляет улыбнуться.

В больнице мое появление встречают спокойно и с пониманием. Привыкли, что я здесь в любое время суток могу нарисоваться. Даже оформленный отпуск и твердые заверения, что ни одной ногой порог не переступлю, пока не отгуляю все до последнего часа, никого не смущают.

Киваю, здороваюсь. Запрашиваю необходимые документы по непростому пациенту. Встречаюсь с ним лично. Беседую.

— Анализы меня устраивают, — подвожу итог, закрывая медкарту и убирая ее в сторону. — А сами как настроены, Евгений Валерьевич?

— Домой хочу, — произносит он твердо, глядя прямо в глаза. — Но не хромать хочу еще больше.

— Не хромать — дело хорошее.

— Вот и я так думаю. Осталось дело сделать.

Сразу видно, мужчина суровый, давить и командовать привык. И чтобы на задних лапках тут же бежали исполнять. Не удивлюсь, если и наши бегают.

— Вы на операцию с Говорковым настраивались, — тоже говорю без обиняков. Хирургия требует четкого, холодного расчета и выдержки. На работе перестройка нервной системы сама собой происходит. И сейчас я с бывшим губернатором разговариваю, как хирург. Твердо, собранно. Мы на равных. — Замена врача вас устраивает? Или дождетесь своего? Время позволяет.

— Вполне устраивает, Виктория Владимировна. Нечего тянуть.

Ну раз нечего…

— Хорошо. Тогда увидимся завтра в десять. Сейчас пришлю к вам для беседы анестезиолога.

Прощаюсь с дежурной улыбкой на губах и иду в кабинет к Догилеву. Главврач на месте. Ждет. Полностью сосредоточившись, отчитываюсь по результатам. Согласуем ассистентов. Другие сопутствующие вопросы.

— Кофе выпьете, Виктория Владимировна? — предлагает Евгений Захарович.

— Спасибо, откажусь, — смотрю на часы. — Время перерыва. До кафе лучше прогуляюсь. Перекушу, что посущественней.

— Конечно. Вы ж еще вернетесь?

— Само собой.

Мне к Иришке в три на прием. Раньше у нее все забито.

— Хорошо. И еще. Вы не сомневайтесь, я этот и следующий день тоже рабочими вам в табеле проставлю.

Натягиваю улыбку, прищуриваюсь.

— Я не буду сомневаться, Евгений Захарович. Я проверю.

На том покидаю начальственный кабинет.

Возможность выдохнуть и расслабить плечи появляется только в кафе. Сюда наши редко приходят, предпочитая то, что ближе и побольше. Меня это вполне устраивает.

Но выдыхаю я недолго, потому что к моему столику направляется шикарно одетая уже знакомая мне шатенка с гривой медных кудряшек.

Красный брючный костюм. Молочного цвета расстегнутое пальто. Шпильки.

Азалия притягивает взгляды всех без исключения.

Она без приглашения опускается на свободной стул. Пристально меня изучает.

Я тоже смотрю. Молодая, красивая, свежая. Выспавшаяся в отличие от меня. И снова этот умный и одновременно хищный взгляд.

Я думала, что буду ее ненавидеть. Но нет. Есть брезгливость — ее не отнять. А ненависти нет. Это не она мне изменяла. Не она меня разочаровывала. Это всё сделал Бардин.

— Нам надо поговорить, Виктория, — произносит она твердо.

Я же цепляюсь глазами за браслет на ее руке, выглянувший из-под манжета пиджака. Дорогой. Очень дорогой.

Припоминаю квартиру бизнес-класса… Сколько ж денег мой щедрый муженек на эту бабу тратит?!

Перевожу взгляд с браслета на лицо своей нежданной собеседницы. Не знаю, чего она от меня ждет.

Того, что устрою потасовку или буду скандалить?

Зря. Не дождется.

Я — не базарная баба. Я уважаю себя и свои принципы. Я дорожу своей репутацией.

А еще я придерживаюсь точки зрения, что выносить сор из избы — пустое дело. Демонстрировать эмоции сидящей напротив меня кукле — тем более. Разбираться и разводиться я буду с мужем. Делить совместно нажитое — тоже с ним.