Девушка и черепаха. Демантоид - Гамаус Лиза - Страница 4

– Алиса не беременна! – вырвалось у него громче, чем он, видимо, планировал. Несколько пар глаз за столиками устремились к ним с немым интересом. – Это была… инсценировка. Она хотела нас поссорить.

– Ты нормальный вообще? Это была измена, а потом уже беременность. Не меняй порядок действий, как в плохом рецепте.

Но такой неожиданный поворот всё равно застал Милу врасплох. Сердце ёкнуло от нелепой, предательской надежды, которую она тут же задавила. Даже если это правда, это ничего не меняло.

– Ты сжёг мой диплом, назвав его макулатурой, – прошипела она. Её слова вышли горячими, как пар из-под крышки кастрюли. Этого она тоже не могла простить, как и измену.

– Я был дураком! Я всё осознал! Без тебя… пусто. Я не сплю. Я… я готов жениться, – он говорил сбивчиво, его рука вырвалась из кармана и бессильно повисла в воздухе, будто он хотел коснуться её, но не смел. – Вернись, Милка! Я всё исправлю. Мы заведём ребёнка. Двух. Будешь заниматься чем захочешь. Открою тебе любое кафе, хоть десять!

Он сделал ей долгожданное предложение, но слова ударились обо что-то и упали, не долетев до цели.

Хотя в его словах и была отчаянная искренность. Это хуже всего. Потому что когда-то она любила этого парня с генеральской хваткой и безбашенной улыбкой. Любила до боли. Но он давно растворился в самодовольном, жестоком мужчине, стоявшим перед ней. Люди не меняются.

– Нет, – тихо, но чётко сказала она. – Ты не исправишься. Ты просто сейчас одинок и тебе плохо. И ты помнишь, как было хорошо. Но хорошее было тогда, Паша. Оно кончилось. Мне здесь нормально. Я сама.

Слово «нормально» словно ошпарило его. Он выпрямился, и в глазах появилась знакомая, ледяная искра.

– Нормально? – он смерил взглядом скромный зал, плетёные стулья, меню на стенах. – Ты называешь это нормально? Стоять за прилавком в каком-то… диетическом цирке? Это твой потолок, Ластовская? После всего, что я тебе дал?

– Ты мне ничего не дал, Павел. Ты у меня многое отнял. А это – моё. Моя работа. Моя жизнь. И я прошу тебя уйти.

Он замер. Казалось, тишина в кафе стала звенящей. Даже Олег-Фигаро застыл у кофемашины, понимая, что вмешиваться не стоит, но был готов в любой момент подскочить.

Павел медленно, с преувеличенным спокойствием оглядел зал. Его взгляд упал на ближайший столик, где лежала тяжёлая керамическая солонка в виде слона, нелепый сувенир, который обожала Эльвира Ильдаровна. Без всякого выражения на лице он протянул руку, взял слона, поднял на уровень глаз, будто изучая.

– Значит, вот оно, твоё сокровище, – произнёс он ледяным тоном. – Прости, что потревожил твой уютный мирок.

И с силой швырнул солонку об пол.

Грохот был оглушительным. Белая соль и черепки разлетелись по плитке веером. Женщина за соседним столиком вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Павел, не глядя на Милу, развернулся и быстрыми, жёсткими шагами направился к выходу. Затем хлопнул дверью так, что стекло задребезжало.

– Какой накал! – послышалось из зала.

Мила стояла, не двигаясь, глядя на белое пятно из соли на полу, в котором, как осколки прошлой жизни, поблёскивали черепки. В горле стоял ком. Слёз не было. Была только пустота и странное облегчение. Он показал себя. Снова. И на этот раз навсегда.

– Всё в порядке, – сказала она тихо, больше себе, чем испуганным посетителям. – Просто разбилась солонка. Олег, принеси, пожалуйста, веник и совок.

Она наклонилась, чтобы собрать крупные осколки. Пальцы дрожали. Но внутри, сквозь дрожь и боль, пробивалось что-то твёрдое и несгибаемое. Как панцирь. Как будто она наконец-то до конца поняла, что сделала всё правильно. И что этот грохот был звуком захлопнувшейся навсегда двери.

Эльвира смотрела с сожалением на разбившийся сувенир.

– Вот ведь зверь, – сказала она.

– Больше не придёт. Простите, пожалуйста, Эльвира Ильдаровна. Я вам завтра другого куплю слона.

– В Москву поедешь?

– Да, – кивнула Мила.

– Гулять?

Миле вдруг захотелось рассказать Эльвире, что она собиралась в ломбард оценить тётину брошь, но у Эльвиры завибрировал телефон, и момент был упущен. Зачем рассказывать всякую всячину? Что, она сама не справится?

Ночью, в кровати, Пашка не шёл из головы. Она не видела раньше его таким, просящим и извиняющимся. Вспомнила, как он поцеловал её первый раз на палубе речного трамвайчика на Москве-реке. Они едва держались за парапет.

– Осторожно, молодые люди, не свалитесь за борт, – прокомментировала их страсть какая-то уверенная в себе дама в жемчужных бусах.

– Я очень осторожно, – ответил ей Паша.

Ещё вспомнила, как он прижал её к себе во время танца и шепнул: «Хочу тебя!» Её обдало тогда таким жаром и таким желанием, что сильнее она никогда не испытывала. Они только начинали знакомство, и у них ещё не было секса. Пару недель оба ходили в томительном предвкушении, которое Мила тянула, как могла.

Она его любила до беспамятства первый год, подчинялась, как нитка иголке, худела, стриглась, красилась только так, как ему нравилось, покупала шмотки только такие, какие ему казались правильными, дружила только с теми подругами, которых он одобрял… Неужели это была она?

А сегодня он сделал ей предложение, и она сказала «нет».

Трезубец Посейдона украшал на радиаторе тёмно-вишнёвое авто Роберта. Он давно уже хотел поменять машину на другую, но всё не получалось. Сейчас опять отложил этот вопрос до конца лета.

Роберт слыл уникумом, явлением на бизнес-небосклоне столицы.

Венчурный фонд «Поиск» был детищем его парадоксальной натуры. Инвестировать в проекты с шансом успеха два процента – это не бизнес, это русская рулетка с пятью патронами в барабане. Коллеги крутили у виска, конкуренты снисходительно ухмылялись, пока он один за другим вытаскивал из технологического небытия будущих единорогов.

Его называли провидцем. Роберт же знал, что его «нюх» – это просто умение видеть красоту безумия в сыром коде и бредовых гипотезах. Также, как он видел её в разорванной реальности Магритта или в бунтарских формах русского авангарда. Искусство было его отдушиной. Без этих остановок, без погружения в тишину пергамента или взрывной хаос супрематизма, его мозг, перегруженный гигабайтами данных, просто бы перегрелся и взорвался, как плохой процессор.

Вчерашний визит к Филиппу Александровичу Райкину был именно такой отдушиной. Старик жил в заповеднике коттеджей под Одинцово, и попасть к нему было всё равно что шагнуть в другую эпоху, где время текло со скоростью высыхания лака.

Роберт вёз ему икону – не для оценки, а для благословения, как верующий везёт святыню.

Мнение Райкина значило для него больше, чем вердикты всех экспертов на свете. В мире, где каждый был готов продать душу за контракт, Райкин оставался эталоном несгибаемой, почти абсурдной честности. Он мог за чаем, щурясь, сказать: «Роб, а ведь эта твоя картина говно редчайшее, хоть и дорогое. Духа в ней нет, одна понтовитая пустота». И Роберт, вместо того чтобы обидеться, благодарно записывал этот вердикт. Потому что знал: другой такой правды он нигде не услышит.

Обратно поехал через город. Был там последний раз несколько лет назад, и захотелось просто посмотреть на Одинцово из окна машины. Совершенно случайно увидел симпатичное кафе и при нём охраняемую парковку. Название «Четыре танкиста» его немного смутило, но растущие вокруг маргаритки и анютины глазки намекнули, что танкисты, скорее всего, шоколадные.

Обычно он старался поменьше мелькать в подобных заведениях и вполне мог потерпеть и выпить кофе в офисе или в каком-нибудь проверенном месте, но палец уже нажал на поворотник. Роберт взял талончик и заехал.

Меню по группе крови его позабавило. Он разглядел пример успешного маркетинга. Прямо его тема: как раздуть идею в продукт.

Люди платят не за еду, а за ощущение причастности к тайному знанию, подумал Роберт. Он уже представлял, как бы мог раскрутить эту франшизу, но его мыслительный процесс прервала девушка за прилавком.