Загадка королевского гобелена - Гётц Адриен - Страница 1

Adrien Goetz

INTRIGUE À L’ANGLAISE

Copyright © Éditions Grasset & Fasquelle, 2007

© М. Е. Тайманова, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

«Первое место работы – точь-в-точь как у Сименона» – вот и все, что смог сказать Вандрий, пустой и ничтожный плейбой. У Сименона… Он имеет в виду желтые, прокуренные кафешки на углу, красную клеенку в цветочек, трубку в пепельнице, завсегдатаев у стойки. И не ошибается. Вот только вряд ли он читал романы про Мегрэ. Хватило фильмов или телесериалов с Жаном Ришаром. Бедняга Вандрий. Как она по нему скучает. По его звучному имени, такому же удачному, как и ее собственное[2]. Пенелопа и Вандрий. Не каждому везет на образованных родителей. Потом расхлебываешь всю оставшуюся жизнь.

На пустой террасе бистро «У барной стойки», рядом с собором, облокотившись о деревянный стол без клеенки, Пенелопа со вздохом развернула свежий номер газеты «Возрождение Бессена»[3]. О поклонниках можно вообще забыть. Тем более здесь… Две башни, обрамляющие портал, – самые суровые, самые монументальные во всей Франции. Серая каменная громада. Неприступное сооружение в романском стиле.

Она даже не смогла толкнуть дверь, чтобы войти в неф. Ей грустно. Эдакая покинутая героиня оперы, Травиата, пьющая микстуру от кашля, бездетная Медея, разочаровавшаяся в любви Кармен, сомнамбула с широко открытыми глазами… Ей кажется, что за одну-единственную поездку из Парижа в Байё она постарела лет на десять. На второй странице газеты под гром фанфар, почти как в «Аиде», сообщалось о вступлении Пенелопы в должность – черно-белая размытая фотография в виньетке, вымученная улыбка скорее похожа на многоточие.

«Я и вправду ужасно некрасивая. Сволочи, могли бы и подождать, пока я сниму очки. Единственное, что можно здесь сделать, – это сбросить восемь килограммов, выписать хорошие контактные линзы – может быть, даже лучше заказать цветные, – попробовать сменить прическу… Нет, для этого стоит поехать в Париж, выбросить все полосатые рубашки времен Школы Лувра, записаться в спортклуб, походить в солярий, если таковой имеется поблизости… В любом случае я не собираюсь надолго застрять в этой дыре. До чего же грустная жизнь, бедная Пенни, три года учебы, самый сложный во Франции конкурс и вот – выпуск: двенадцать хранителей культурного наследия на всю страну, из них всего пять музейщиков, что совсем немного. Если сравнить с тремя сотнями, которые выпускает ежегодно Политехническая школа, вспомнить о диссертации по египтологии, которую нипочем не закончить в такой глухомани, о действительно блестящей стажировке в Лувре (специализация „коптское искусство“)… И после всего этого… угодить сюда!»

Перед ней собор. Пенелопу трясет. Сама не зная почему, она испытывает страх перед этой громадой, которая навевает смутные неприятные воспоминания, погребенные среди колючек и корней. От них разит склепом, сыростью, гнилью. Этот собор или, может, какой-то другой…

Нет, она уверена, именно этот романский фасад, от которого бегут мурашки по коже, вызывает у нее смутную, но ощутимую тревогу. Она допивает кофе и заказывает еще чашку. Нужно признать, кофе здесь хороший, настоящий итальянский кофе; зря умаляют достоинства нашей провинции! Пенелопа берет себя в руки. Выдвинутые доводы можно разбить на три части, как в сочинении на конкурс музейщиков-хранителей: гипотеза, контраргументы и малоубедительные выводы. Требуется доказать, что ее вторая жизнь продолжится в Париже. Достаточно вернуться туда, чтобы вновь стать другой, – а впрочем, здесь о ней почти ничего не знают. Это новое существование – ее шанс. Первая работа, контракт на три года. Она могла бы снять домик на берегу моря. В деревне Сен-Ком. Попалось заманчивое объявление в газете. Десять минут езды до центра города. Утром открываешь ставни и видишь волны, это излечивает от любой хвори.

Байё, возможно, не раскроется ей в первый же день. Придется присмотреться, объехать окрестности, подышать свежим воздухом. Этот журналист из «Возрождения» все понял. «Возрождение», прекрасное название, звучит как доброе предзнаменование. Ее собственное «возрождение Бессена» – гении, которых ей вскоре предстоит открыть, ее Леонардо, Микеланджело, Рафаэль… Она вырывает страницу со статьей и кладет в новенький бумажник – вчерашний подарок Вандрия, в день ее отъезда, но, по сути, уже далекое прошлое – дороманская эпоха, смутные времена, тьма веков, что скрывается за камнями. Она подождет, пока Вандрий приедет навестить ее, и тогда они вдвоем рука об руку войдут в собор Байё.

Пенелопа перечитывает статью еще раз:

Пенелопа внимательно рассматривает свою фотографию. В двадцать девять лет уже намечается второй подбородок, куча веснушек, уродливые очки, почти бифокальные. Лучше мне сразу покончить с собой, не ждать же, пока станешь старой девой и в итоге засунешь голову в духовку и откроешь газ. Представляю себе заметку в газете: «Молодая хранительница найдена мертвой у себя дома. Никто даже не обеспокоился ее недельным отсутствием до тех пор, пока секретарь Музея Гобелена Байё, удивляясь…»

Она вовсе не современная – она осколок древнего коптского Египта; не энергичная – трудно найти человека ленивее; не дружелюбная – она уже возненавидела половину населения этого города. Они еще увидят, что́ тут наворотит молодая дружелюбная хранительница. А «кроссовки»! Имелись в виду ее новые туфли «Кампер» – в местных магазинах такая модель появится лет эдак через десять, не раньше, и уж точно не такого, как у меня, лилового цвета и несерийного производства, завтрашний винтаж. Конечно, нельзя писать для «Возрождения Бессена» и одновременно для Vogue. А в остальном ничего не скажешь, ремесло свое они знают – даже возраст указали правильно, нигде не прокололись.