Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 74

Его руки скользнули с её талии, под объёмную кофту. Грубые, шершавые подушечки пальцев коснулись голой кожи на её рёбрах. Она вздрогнула, как от удара током. Никто… никто никогда не прикасался к ней так. С таким неподдельным, жадным интересом, без страха и подобострастия.

— Я… я тебя ненавижу, — выдохнула она, закрывая глаза, но её руки не отталкивали его. Они вцепились в ткань его куртки, будто ища опоры.

— Врунья, Ты можешь убеждать себя в этом сколько угодно, — прошептал он, и в его голосе прозвучала улыбка. — Ненавидь. Бейся. Царапайся. Сопротивляйся. Это ничего не изменит.

Его губы коснулись её виска, затем — уголка рта. Легко, почти несмело, что было странно после всей его наглости.

— Но однажды ты перестанешь, — продолжил он, перемещаясь к её шее, к тому месту под ухом, где стучал пульс. — Однажды ты проснёшься и поймёшь, что вся эта ярость… просто другая сторона того, что ты чувствуешь ко мне. Самой сильной, самой дикой эмоции в твоей жизни.

Он коснулся губами её ключицы, обнажённой сползшей бретелькой. Она вскрикнула, её тело выгнулось навстречу помимо воли. Нет. Нет, так нельзя. Это предательство. Предательство отца, клана…

Но её мысли тонули в ощущениях. В его прикосновениях, которые были и грубыми, и невероятно бережными. В его запахе, который стал для неё воздухом. В огромной, всепоглощающей правильности происходящего, против которой все её доводы были жалким лепетом.

Он медленно опустился на колени перед ней. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви, он выглядел как древнее божество леса, пришедшее забрать свою жрицу. Его руки обхватили её бёдра, и он прижался лицом к её животу, к тонкой ткани майки.

— Я слышу, как бьётся твоё сердце, — проговорил он, и его голос, приглушённый её телом, звучал глухо и торжественно. — Оно бьётся для меня.

И затем он сделал то, от чего у неё подкосились ноги. Он мягко, но настойчиво заставил её опуститься перед ним на колени, на мягкий мох. Они оказались на одном уровне, лицом к лицу, в самом сердце спящего леса.

— Сейчас только мы, — сказал Мстислав, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность. — И законы здесь — наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я.

Он взял её лицо в свои огромные, тёплые ладони.

— И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось — сказать «да». Сказать, и он… она верила, что он отпустит. Сейчас, в эту секунду, в его глазах читалась готовность отступить, если это её истинная воля.

Но её истинная воля была разорвана на части. Страх кричал одно. Тело требовало другого. А душа… душа смотрела в его зелёные глаза и видела в них не врага, не похитителя, а спасение. От одиночества. От ледяного безразличия. От жизни, в которой её никогда не видели, а только оценивали.

Она не сказала «да». Она не сказала ничего. Медленно, будто преодолевая невидимую стену, она наклонилась к нему. И сама, своей волей, коснулась его губ своими.

Это был не поцелуй. Это была капитуляция. И начало войны одновременно.

В ответ он издал низкий, победный рык, глубокий, как стон земли. Его руки обвили её, прижали к себе, и на этот раз в его ласке не было места сомнениям или нежности. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир.

Лес стал их храмом, а ночь — единственным свидетелем того, как две враждующие крови, наконец, нашли друг друга в древнем, первозданном танце, который был старше любой вражды. Они были истинными. И против этого не было закона.

Он говорил прямо, без обиняков, срывая все покровы. Его слова падали, как камни, в тихий омут её отрицания, создавая круги на воде.

— Мы — истинные, — выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а нечто тяжёлое, неизбежное, как судьба. — И мне плевать на вражду между нашими кланами. Она закончится. Смолкнет перед тем, что есть мы. Я смогу защитить тебя. Даже от твоего отца, если придётся.

От этих слов у неё перехватило дыхание. В них была не угроза, а железная уверенность, способная сокрушить любые преграды. И странным образом — облегчение. Кто-то не боялся. Кто-то готов был сражаться за эту безумную, всепоглощающую связь. Она не была одна в этом кошмаре.

— Ты не понимаешь, что говоришь… — начала она, но он покачал головой, и в его глазах вспыхнули зелёные искры неповиновения.

— Я понимаю всё. Ты — моя. По праву крови, по праву истинности, по праву этого… — он не договорил, действие заменило слова.

Внезапно, одним плавным, мощным движением, он наклонился, подхватил её под бёдра и поднял в воздух. Селеста вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвивая его торс ногами, цепляясь, чтобы не упасть. Он держал её легко, как будто она и вправду не весила ничего, прижимая к себе. Её лицо теперь было выше его, она смотрела на него сверху вниз, широко раскрыв глаза.

И тогда он сделал нечто, отчего всё внутри неё перевернулось. Он приник головой к её груди, туда, где под тонкой тканью майки бешено колотилось её сердце. Он не целовал, не кусал. Он слушал. Закрыв глаза, он прислушивался к этому безумному ритму, будто это был самый важный звук в мире.

— Слышишь? — его голос, приглушённый её телом, был гулок и странно уязвим. — Оно стучит для меня. Одно только это делает тебя моей. И меня — твоим.

Импульс был сильнее страха, сильнее разума. Её руки, будто сами по себе, поднялись и обвили его голову, пальцы вплелись в его короткие, тёмные волосы. Она прижала его крепче к себе, к тому месту, где бушевала буря. И в этот момент, среди хаоса страха, ярости и запретного влечения, она поймала нечто новое. Спокойствие.

Тихий, глубокий омут посреди урагана. Ощущение, что здесь, в его объятиях, прижав его голову к сердцу, она в безопасности. Он наглый захватчик был её якорем. Его дыхание было ровным и тёплым сквозь ткань, а плечи незыблемой опорой под её руками. Лес вокруг затих, затаив дыхание.

Он медленно оторвался от её груди, чтобы посмотреть на неё. В его взгляде не было больше насмешки или животной страсти. Была невероятная, пугающая серьёзность и вопрос.

— Сейчас только мы, — сказал Мстислав, и его руки крепче держали её под бёдрами. — И законы здесь — наши. Лесные. Истинные. Забудь на час о Бестужевых и Мори. Здесь есть только ты и я. И я спрашиваю тебя, Селеста. Только тебя.

Он сделал паузу, и воздух между ними стал густым, как мёд.

— Ты хочешь, чтобы я остановился? Отнёс тебя обратно к твоей тюрьме?

Это был последний бастион. Последняя лазейка. Всё, что от неё требовалось — сказать «да». Сказать, и он, она верила в это сейчас, несмотря ни на что, действительно отнесёт её назад. Через лес, через парк, обратно в её окно, как ни в чём не бывало.

Но она больше не хотела назад. В том спокойствии, что она нашла, держа его голову у сердца, был ответ. Более чёткий, чем все страхи. Она отрицательно качнула головой.

Это было решение. Падение в бездну и обретение земли под ногами одновременно.

В ответ он издал низкий, сокрушительный стон, полный триумфа и благодарности. Его руки, державшие её, сжались, прижимая её к себе ещё теснее, и в его ласке больше не осталось места для сомнений. Была только яростная, всепоглощающая потребность, в которой тонули имена, кланы и весь остальной мир. Лес стал их храмом, а ночь — единственным свидетелем.

Их поцелуй у подножия сосны был не началом, а слиянием. Два потока, наконец прорвавших плотины запретов и страха. В нём была ярость на судьбу, на кланы, на самих себя за потерянное время.

Была жадность. Наверстать, поглотить, впитать. И под всем этим дрожащая, невыносимо нежная признательность за то, что он здесь. Что он не сломался под грузом «нельзя».