Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 66

К врачу подошла акушерка, что руководила процессом. Она тихо, с лёгкой усмешкой в голосе, спросила:

— Ну что, запускать его? Он скоро дверь вынесет вместе с косяком. Бьётся как шмель в стекло.

Врач закатил глаза, но в его взгляде мелькнуло понимание. Он посмотрел на меня, перекладывая драгоценный свёрток в более удобное положение.

— Темпераментный у вас муж, Бестужева. Альфа, целого клана. Сила воли… ощутима даже сквозь бронированную дверь. Мы кстати её как раз для него поставили.

Я слабо усмехнулась, не в силах вымолвить ни слова. Про бронированную дверь неожиданно было, но тут все знали что рожаю я точно в этой клинике. Подстраховались.

Всё моё существо, всё внимание было приковано к маленькому комочку в его руках. Я протянула руки, и мне тут же, с бесконечной бережностью, передали мою дочь.

Она была маленькой. Совершенно невесомой и бесконечно хрупкой. Маленькая, вся в светлом, с белым пушком на головке. Она открыла глаза. Непонимающие, мутно-серые, как два озерца в тумане, и уставилась прямо на меня. Потом морщинка между крошечными бровями углубилась, пухлые губки скривились в явном недовольстве, и она тихонько, жалобно захныкала.

В этот момент дверь в палату распахнулась.

На пороге стоял Сириус. Он был бледен, как полотно, его волосы встали дыбом, будто он бежал против ураганного ветра. Он замер, уставившись на нас.

Его алые глаза метались от моего изможденного лица к маленькому свёртку у меня на груди. Он словно затаил дыхание. Весь его огромный, могущественный вид, вся его хищная грация куда-то испарились, оставив лишь растерянность и немой вопрос.

Он сделал шаг, потом ещё один, неслышно подойдя к кровати. Он смотрел на лицо дочери, на её сморщенный, недовольный носик, на жалобно подрагивающий подбородок. Малышка, почувствовав новое присутствие, повернула к нему свои туманные глазки. Они смотрели на него без страха, лишь с глубоким, вселенским укором за всё происходящее. Потом она снова скривила губки и заплакала уже громче, тоненько и пронзительно.

Я не смогла сдержать слабую, усталую улыбку.

— Возьми её, — прошептала я. — Подержи.

И впервые за всё время нашего знакомства, за все моменты ярости, страсти, власти и нежности, я увидела в его глазах чистый, неподдельный страх. Не перед опасностью, не перед врагом. Перед этой хрупкостью. Он посмотрел на свои руки. Большие, сильные, ладони которые могли ломать кости и на которых выделялись вены и старые шрамы. Потом его взгляд снова на дочь, такую маленькую, что она, казалось, могла поместиться у него на одной ладони. Он сглотнул, и его кадык резко дёрнулся.

Старая медсестра, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этой немой сценой с материнской ухмылкой, подошла. Без лишних слов она взяла у меня малышку, умело, почти незаметно поправив свёрток.

— Руки, отец, — сказала она спокойно, но так, что Сириус немедленно повиновался. — Вот так. Согни в локте. Ладонь поддерживай головку. Да, именно. Не бойся, она не фарфоровая, но и не скала. Она твоя. Чувствуй.

Он замер в неловкой позе, его мускулы напряглись, будто он держал не ребёнка, а неразорвавшуюся гранату. Медсестра, кивнув, с той же бесконечной бережностью переложила наш белый свёрток в его приготовленные, но всё ещё скованные страхом руки.

И случилось чудо. Как только тепло его кожи коснулось её через ткань, малышка внезапно замолчала. Её хныканье оборвалось на полуслове. Она повернула головку, уткнувшись сморщенной щекой в сгиб его мощного локтя, и… затихла. Лишь её крошечная грудь равномерно поднималась и опускалась.

Сириус замер, не дыша. Он смотрел на это маленькое существо, прильнувшее к нему с таким доверием, и что-то в его лице переломилось. Напряжение спало, сменившись изумлением, таким чистым и детским, что у меня к горлу подкатил комок. Его глаза, всегда такие острые и жгучие, стали влажными, блестя на свете ламп не алой яростью, а чем-то нежным и беззащитным.

И тут я вспомнила. Мы готовили комнату, кроватку, целую гору одежды. Но мы ни разу не говорили о самом главном. Как-то так вышло. Возможно, подсознательно ждали встречи. Ждали её, чтобы понять.

— Ну что, отец, — тихо сказала я, любуясь этой картиной: огромный, мощный мужчина, замерший с крошечной дочерью на руках. — Не хочешь назвать свою маленькую волчицу?

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах ещё плавали отсветы пережитого шока, но уже проступала твёрдая, сияющая уверенность.

— Ты уверена, что доверяешь мне выбор имени? — спросил он, и в его голосе не было привычной иронии, лишь серьёзность.

Я ничего не ответила. Просто улыбнулась, зная, что он никогда не назовёт её плохо. Он назовёт её так, как почувствует.

Сириус снова наклонился к малышке. Осторожно, будто боясь спугнуть, он приблизил своё лицо к её крошечному личику. Он заглянул в её уже начинающие проясняться серые глаза, в которых, казалось, плавала вся мудрость новорождённого мира. И прошептал так тихо, что слова были скорее ощутимы, чем слышны:

— Ну, здравствуй, Лира. Лира Бестужева.

Имя повисло в воздухе. Нежное, звучное, чуть певучее. Лира. Как мелодия. Как созвездие. Оно идеально подходило нашей принцессе.

Он выпрямился, держа её теперь с новой, обретённой уверенностью. Его большой палец, шершавый и неловкий, осторожно провёл по её бархатистой щёчке.

— Лира, — повторил он уже громче, и в его голосе зазвучала гордость. Глубочайшая, первобытная гордость отца.

Малышка, словно услышав и одобрив, пошевелилась, слабо цокнула губками и снова погрузилась в сон, теперь уже на полную, безоговорочную безопасность в объятиях папы альфы.

Я закрыла глаза, позволяя усталости и счастью наконец накрыть меня с головой. Боль, страх, напряжение всё это отступило, растворилось в тихом гуле благополучия. Рядом стоял мой муж, державший нашу дочь. Нашу Лиру.

И этого было больше, чем достаточно.

Это было всё.

Лето было удушливым. Воздух в салоне машины, охлаждаемый кондиционером, всё равно казался тяжёлым. Насыщенным запахом нагретого асфальта, полевых трав и чего-то неуловимого. Свободы, что ли.

Мы ехали куда-то за город. Я сидела на переднем сиденье, откинув голову на подголовник, наблюдая, как мелькают за окном расплывчатые пятна зелени и редкие домики. На моих коленях копошилась Лира. Сегодня на ней было белое платье, которое мы купили, а на ножках красовались носочки с бантиками.

Эти бантики поглотили всё её внимание. Она упорно, с нахмуренным лобиком, теребила один из них пухлыми, неумелыми пальчиками, пытаясь оторвать. Пыхтела от старания, и это пыхтение, наряду с тихим гулом мотора, было единственным звуком, нарушающим уютную, задумчивую тишину между мной и Сириусом.

Я лишь улыбалась, наблюдая за её эпической битвой с украшением. Моё сердце, как всегда в такие моменты, наполнялось тихим, бездонным счастьем. Таким спокойным и прочным, что казалось, его уже ничто не сможет поколебать.

Сегодня утром Сириус, целуя меня в макушку, пока я наливала кофе, сказал:

— Собирайся. Нам нужно кое-куда съездить. Всей семьёй.

Не объяснил, куда. Не объяснил, зачем. Просто посмотрел своими алыми глазами с выражением, которое заставляло меня сгорать от любопытства, но я научилась ждать. С ним это того стоило.

И вот мы ехали. Сириус вёл машину одной рукой, вторая лежала на моём колене, а большой палец совершал медленные круги по внутренней стороне бедра, посылая по коже знакомые, сладкие искры даже сквозь ткань шорт. Он был сосредоточен на дороге, но краем глаза следил за дочкой.

Лира, наконец, сдалась в своей борьбе с бантиком. Она откинулась на мой живот и нахмуренно посмотрела на руку отца. Не порядок. Она дёрнула его за большой палец, заставляя убрать руку с моей ноги. Издала недовольное "бу-у-у" и уставилась в окно.