Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 6

Только почему в душе так больно? Почему хочется открыть это чертово смс? Сорватся за заветной информацией?

Его тянет. Все еще тянет к ней. К девушке, что раздробила его на осколки и разметала их так, что не собрать его теперь воедино.

Закуривая сигарету и вдыхая ядовитый дым. Он понимал, что загнал своего зверя так глубоко, что не достать. Чтобы не перекинутся и не сорваться её искать.

Я сижу за столом, сглатывая плотный, противный ком слюны. От голода и стыда. В животе урчит так, словно там поселился дикий зверь, разрывающий меня изнутри когтями.

Пакет на столе манит, как магнит. От него исходит божественный, манящий запах сырого мяса, с кровью, с жизнью. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы не наброситься на него. Нет. Я дождусь Лизу. Мы поедим вместе. Я не могу позволить себе этой слабости.

Кладу локти на стол, опускаю на них голову. Щеки пылают, сердце колотится где-то в горле, учащенно и громко. Мне ужасно, до тошноты, стыдно.

Стыдно за то, что меня покормил чужой мужчина. Стыдно принимать эту жалость, эту заботу от абсолютно незнакомого оборотня.

Этот мужчина…Он напугал меня тогда в подъезде. Сегодня утром, увидев мой немой, панический взгляд, он тут же отошел на несколько шагов, поднял руки. А потом достал телефон, позвонил и попросил кого-то выйти. Я в этот момент уже готова была бежать, плевать на мокрые ступеньки, я бы сползла по перилам, лишь бы уйти.

Но через минуту дверь открылась, и в коридор вышла… очень беременная девушка. Низенькая, она с трудом переваливалась с ноги на ногу, одной рукой придерживая огромный, тяжелый живот, а другой опираясь о косяк. Она хмуро посмотрела на оборотня, потом перевела взгляд на меня, нахмурилась еще сильнее, громко хлопнула дверью и… Через минуту вышла снова, уже с огромным пакетом в руках. Молча протянула его мне.

Я недоуменно взяла пакет, и в нос ударил божественный запах. Мяса. Свежего, дорогого, того, о котором я сейчас могу только мечтать.

— Я не могу это принять, — прошептала я, заливаясь краской, и протянула пакет обратно. — Заберите, пожалуйста.

Она уперла руки в боки, и ее лицо, и без того нахмуренное, исказилось гримасой раздражения.

— Можешь.

— Нет, это очень дорого… — я снова попыталась впихнуть пакет ей в руки, но она отшатнулась, как от огня.

— Я за это с тебя денег не прошу! Бери, кому говорю! — ее голос сорвался на визгливую, уставшую ноту. — И забудь про свою гордость! Она беременной женщине не лучший помощник!

И тут я увидела, как ее губы задрожали, а из глаз брызнули слезы. Она стала грубо вытирать их кулаками, по-детски, бессильно. Оборотень, стоявший поодаль, молча подошел, прижал ее лицо к своему плечу, погладил по волосам и чмокнул в макушку.

— Возьмите пакет, пожалуйста, — тихо сказал он, глядя на меня. — Не обращайте внимания, что она так… грубо. Ей скоро рожать, и она очень нервничает. Но она права. Вам это нужно.

Я потерянно смотрела на него, потом на плачущую женщину, потом снова на пакет. Мои пальцы сами сжались вокруг него, прижимая к груди, как ценную добычу.

— А как же вы? — прошептала я.

Он улыбнулся, и в его глазах не было ни капли насмешки, только усталая доброта.

— У нас есть еще. К тому же, сегодня я зайду и куплю. А вы, пожалуйста, ешьте. И завтра я жду вас у себя в клинике, на бесплатный осмотр. «Лунная соната». В городе она одна. Приходите, я не возьму с вас денег.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность, дикая, всепоглощающая, смешалась со жгучим, унизительным стыдом. Я повернулась и почти бегом бросилась в каморку со швабрами, захлопнув за собой дверь. И только тогда разрешила себе расплакаться. Тихими, удушающими рыданиями, вжимаясь лицом в ладони, чтобы никто не услышал.

Меня кормит чужой мужчина. Совершенно чужой. Но он был прав, черт возьми. Мне нужны были силы. А столько мяса… я бы себе никогда не позволила. Это огромные, неподъемные для меня деньги. Мясники драли за него втридорога. Один килограмм стоил несколько тысяч рублей. А в пакете было… много.

И ведь есть же на свете добрые оборотни. Я поняла это, только когда вспомнила — в клинику «Лунная соната» ходит Лиза. Она отдавала за анализы и осмотры последние деньги, и то ей сделали огромную скидку. Брали всего ничего от того, что платили другие.

Там, по ее словам, было много оборотней с человеческими женщинами. И на них никто не косился. Все молчали. Потому что найти свою Пару… это дороже любых законов. Вторая половинка. Частичка души. И если ею оказался человек, многие не могли противиться выбору судьбы, особенно когда на кону — ребенок.

Но видимо, не для Бестужева.

Я опускаю руку на свой живот, на едва заметную, но уже упругую округлость. Маленький. Беззащитный.

Бестужеву не нужна была ни я, ни наш общий малыш. Если бы он знал… он бы не поверил, что этот ребенок его. Ведь он так легко, играючи, поверил в измену. Словно совсем не знал меня. Словно все те дни, недели, когда мы были рядом, когда я вверила ему себя по кусочкам, ничего не значили.

Он вышвырнул ключи от моего сердца и меня заодно. И я ненавижу его за это. Ненавижу так сильно, что аж тошнит. Потому что в глубине души, под всеми слоями обиды и злости, мне до сих пор дико больно. Больно от того, что я его полюбила. И люблю до сих пор. И за это я ненавижу его сильнее всего. За то, что он врос в меня корнями, и вырвать его — значит искалечить себя до конца.

Он забрал с собой целый кусок моей души, оставив лишь жалкий, окровавленный огрызок. И что я скажу своему ребенку, когда он подрастет? «Твой папа — космонавт»? Не могу же я сказать правду: «Мы с тобой оказались просто не нужны ему». Наверное, придется врать. Говорить, что папа его очень любит, но он где-то далеко и решает важные проблемы.

Проблемы, которые оказались важнее собственного ребенка.

В носу щиплет, из глаз снова катятся предательские слезы. Я вытираю их рукавом старого свитера, и в этот момент слышу:

— Агата? Ну ты чего? Чего же ты плачешь? Надо было кушать без меня!

Лиза заходит на кухню, ее лицо бледное и осунувшееся. Она аккуратно, с трудом опускается на стул, обеими руками придерживая живот. Кажется, за ночь он стал еще больше. Совсем скоро настанет тот час.

Я молча киваю, достаю тарелки, вскрываю пакет. Лиза тяжело поднимается и достает несколько контейнеров, начинает протирать их полотенцем. Мы молча режем мясо. Оно темное, сочное, пахнет жизнью. Остальное убираем в холодильник — его нельзя хранить долго, иначе оно теряет свои свойства. Лиза уже проверяла на своих сбережениях. Накупила много в надежде, что сможет заморозить. Но как разморозила оказалось оно не пригодно для еды сырым. А от жареного толку не было.

Мы едим. Молча. Каждый кусок пахнет для меня не только едой, но и унижением, и чужой, неожиданной добротой.

Поев, Лиза зовет меня в комнату. Когда я захожу, вижу на кровати несколько прозрачных, аккуратно упакованных сумок.

— Я чувствую, что скоро, — тихо говорит она, не глядя на меня. — Я собрала сумки в роддом. Агата, если что… ты поедешь со мной? Хоть сумки довести и…

— Конечно, я поеду с тобой! — перебиваю я ее, и голос мой звучит резко, почти истерично. — Куда я тебя одну? Навряд ли меня пустят с тобой на роды , но сумками-то я помогу! И… Лиза, пообещай, что будешь на связи.

Она кивает, все так же глядя в пол.

— Я твои данные оставила как доверенного лица в документах. Если со мной что-то случится… тебе позвонят.

Она замолкает, и тишина становится густой, давящей.

— И еще… я вчера, пока ты на работе была, сходила документы оформила. Написала завещание.

Мои глаза расширяются. Я поворачиваюсь к ней так резко, что позвонки хрустят.