Моя. По праву истинности (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat" - Страница 25

Наследник клана сибирских волков, Сириус Бестужев, сидел в кресле, которое неделю назад занимал человек, которого он всю жизнь считал своим отцом.

Теперь этот человек был изгнан, опозорен, и его душевный смрад навсегда выветрился из этих стен. Но его тень, тень лжи, в которой Сириус жил все эти годы, все еще витала в воздухе, густая и удушающая.

Он опустил голову на руки, упираясь лбом в сцепленные в замок ладони. Холодный душ, который он принял, пытаясь смыть с себя кровь и грязь прошедшего дня, не вымыл из головы хаос. Мысли разрывали его изнутри, крошили сознание на острые, болезненные осколки.

Его мать. И пропавший наследник Медведей. Ёбаные Ромео и Джульетта сибирские. Горькая, ядовитая усмешка вырвалась наружу. Какого черта? Мать скрутилась с Медведем? С чертовым Мори...

Клан отбросов, подлых и вероломных. Но Мстислав... о Мстиславе ходили легенды даже среди волков. Его уважали. И он исчез. И теперь выяснилось, что его мать, его холодная, неприступная мать, была с ним связана.

Сегодня... нет, он посмотрел на массивные часы на стене. Четыре часа утра. Уже вчера. После того как он побывал в той маленькой, убогой квартирке на окраине города и забрал оттуда вещи и документы Агаты.

Его взгляд тогда упал на снимок УЗИ, прикрепленный магнитом к холодильнику. Снимок был не ее. Он принадлежал той девушке, Лизе. Девушке чертового Мори. И странное чувство признательности смешалось в нем с яростью.

Она приютила Агату. Дала ей крышу над головой, когда он так чудовищно облажался, вышвырнув ее в ночь.

Он обязательно отблагодарит ее. Ведь судя по убогой обстановке и полному отсутствию всего необходимого для ребенка, она явно бедствовала. А он еще этого ублюдка, Бранда, в коматозное состояние вогнал.

Но Сириус был уверен — такой отец-ублюдок ребенку не нужен. Если понадобится, он примет эту девушку под защиту своего клана, даст ей кров и безопасность в благодарность за то, что та помогла его Агате, когда он не смог.

Может, под его наставничеством в Сибири появится первый нормальный оборотень-медведь, — с горькой иронией подумал Бестужев.

Он взял со стола тяжелый хрустальный стакан, где оставалось на донышке немного виски. Лед давно растаял, разбавив алкоголь водой. Он одним глотком осушил, но даже едкая жидкость не смогла заглушить жгучую смесь стыда, ярости и того дикого, животного облегчения, что он нашел ее. Агату.

Его до сих пор пробирала дрожь, когда он вспоминал, как его зверь захватил сознание после того, как он отдал документы на ресепшене клиники. Дальше все восприятие было искажено, пропущено через призму волчьих глаз, обостренных чувств и одного-единственного инстинкта. Найти свою пару.

Он нашел ее моментально. Ворвался в палату, и дверь с грохотом ударилась о стену, но она даже не проснулась. Спала, вымотанная до предела, и в свете, падающем из окна, она была так прекрасна, что у него перехватило дыхание.

Его зверь, этот свирепый, неконтролируемый хищник, истосковался по ней до безумия.

Сириус чувствовал, как тот готов был заскулить и ползти на брюхе к ее постели, чтобы просто расстелиться меховым ковриком у ее ног. Лишь бы она прикоснулась. Хотя бы раз.

И он не сдержался. Разбудил ее и, отбросив всю гордость, залез к ней, прижался, жадно вдыхая ее запах. Облизывал сонную. Как пес.

И она... она не оттолкнула его. Ее пальцы впустились в его шерсть. Гладила его, бормоча что-то сонное. Не догадываясь, что это он. Он сделал ей больно. Он причина всех трудностей. Боли. Слез.

В этот миг не было ни страха, ни ненависти в ее аромате. Только усталость и... принятие? Быть так близко к ней, к их дочери, чувствовать, как под его щекой бьется ее сердце... Он был готов остаться с ней вот так навсегда. Только бы она не боялась его.

Но все испортил ее брат. Агастус Громов. Сириус до сих пор не мог поверить, что его Агата, его простая, человеческая Агата, принадлежит к семье верховных арбитров. И зовут его малышку, скорее всего, вовсе не Агата... Эта мысль резала по живому, отнимая у него даже то немногое, что он о ней знал.

Видимо, волчьи боги все же благоволили к нему. Когда этот упрямый арбитр пытался открыть его истинной всю правду, они отвели ее мысли, и Сириус успел уловить из их разговора достаточно. Осталось дожать последнее, самое тяжелое звено. Мать.

Завтра, — мысленно пообещал он себе, снова глядя на часы. Снова поеду к ней. К своей девочке.

Он встал из-за стола, отбросив прочь мысль о сне. Плевать. Его мать стопроцентно не спала. Он чувствовал это. Чувствовал прогорклый, тоскливый запах слез, что витал в родовом гнезде последние недели, становясь все гуще и отчаяннее. Посмотрел на пустую бутылку виски и с отвращением отодвинул ее. Хватит пить. Пора действовать.

Идя по темным, пустым коридорам особняка, он улавливал лишь запахи сна от комнат прислуги. Больше в этом чертовом, огромном доме-крепости, кроме них с матерью, никого не осталось.

После того боя, когда он в ярости чуть не разорвал в клочья Гиена, тот покинул родовое гнездо с позором. Он пытался использовать пыль аконита во время схватки, но не смог даже обратиться в волка — его собственная аура подавила его волю.

И это легло несмываемым пятном не только на самого Гиена. Но и на мать Сириуса.

«Ничтожная пара». На нее старейшины косились и раньше, но не так явно. Теперь же косые взгляды стали открытыми. Она по-прежнему присутствовала на собраниях клана, но на нее больше не смотрели. Ее считали слабой. А она не была слабой. Она была единственной волчицей в их клане, кто мог обращаться в волка. И его настоящий отец, кем бы он ни был, скорее всего, тоже не был слабаком.

Именно сейчас она ему все расскажет.

Он не стал стучаться. Просто толкнул тяжелую дубовую дверь в ее комнату. Она была погружена в полумрак, если не считать трепещущего света от камина. Селеста, сидела прямо на полу опираясь на спинку низкого дивана спиной. Поджав под себя ноги, укутанная в тонкий шелковый халат. Она была так погружена в свои мысли, что не услышала его шагов.

Но когда дверь закрылась она вздрогнула. Дернулась так сильно, словно ее ударили током. И от этого движения из ее ослабевших пальцев вылетел маленький, пожелтевший квадратик. Фотография. Подлетела и упала между ней и Сириусом.

Она метнулась, чтобы поднять ее, ее глаза расширились от паники, но Сириус был быстрее. Он пересек комнату за два шага, его рука, быстрая как кнут, схватила карточку раньше, чем ее пальцы успели до нее дотянуться.

— Сириус, отдай! — ее голос прозвучал пронзительно, почти истерично.

Но он уже отстранился, поднял фотографию к свету камина, и то, что он увидел, заставило кровь ударить в виски. Следом нахлынула такая бешеная ярость, что в ушах зазвенело. Горькая, безудержная, удушающая ярость.

На фотографии была его мать. Молодая, невероятно прекрасная. Ей было не больше двадцати. Ее лицо безметежно спящее покоилось на широкой мужской груди. Тонкая, изящная фигура была почти полностью скрыта в огромных, мощных объятиях мужчины. Темноволосого. Его слегка вьющиеся упрямые кудри падали на высокий лоб. Черты лица были грубоватыми, но благородными,безмятежно спящими. Мужчина, что прижимал его спящую мать так властно и крепко к своему телу, был точно не оборотень волк. И не человек. Сириусу стало физически больно.

— Отдай! — снова взмолилась Селеста, пытаясь вырвать фото, но он отшатнулся, продолжая впиваться взглядом в изображение. Она так отчаянно пыталась вырвать этот снимок что он не мог прочесть надпись на этой карточке.

— Сириус, пожалуйста! — она снова потянулась, и он отступил еще на шаг, не давая ей этого сделать.

И тогда он увидел, как губы его матери задрожали. Он сжал фотографию в кулаке, и картонка хрустнула.

Селеста вскрикнула — коротко, болезненно, словно он сломал не бумагу, а что-то живое в ней самой. Она тут же расплакалась, бессильно выставив вперед руки, и прохрипела, и в этом надломленном, полном отчаяния и мольбы голосе он не узнавал свою холодную, отрешенную ото всех, кроме него, мать. Стойкую и железную.