Я до сих пор не бог. Книга XXXVII (СИ) - Дрейк Сириус - Страница 8

— Думаешь, что победил? — Буслаев расставил руки и комнату наполнил серый дым. — Яд убьет его… Убьет твоего драгоценного сына!

Зрачки Романова расширились. Одним резким движением, на инстинктах, он со всей силы отшвырнул Буслаева в дыру в стене.

Но было уже поздно. Серый дым просочился в тело младшего Романова через нос, рот и уши. Его кожа быстро начала сереть, а тело задергалось.

Петр повернулся к кровати сына. Тот по-прежнему лежал без сознания. Рана в боку пульсировала черным: яд открыл рану и теперь кровь не останавливалась.

Люся сидела у стены, приходя в себя. Роза медленно встала, подошла к кровати и положила руки на лоб больного.

— Сколько? — спросил Петр.

Роза вздрогнула, посмотрела на царя, потом на его сына.

— Час. Может, два. Яд добирается до сердца. Я не могу выявить его структуру. Энергия отвергает любое вмешательство.

Петр кивнул. Он знал что этот момент настанет. Знал, с той самой секунды, когда ему помогли сбежать из заключения.

Он снял перчатки. Сел на стул рядом с кроватью. Положил обе ладони на грудь сына.

Люся, пришедшая в себя, увидела, что он делает, и ринулась вперед.

— Нет! Остановись!

— Тихо, — спокойно ответил Петр. — Яд не должен добраться до сердца. Я знаю одно заклинание…

Он закрыл глаза и начал бормотать.

Роза и Люся переглянулись, услышав первые строки заклинания и подошли ближе.

— Это заклинание замены жизненной энергии…

— Я знаю, — Петр не повернул головы. Его ладони светились тусклым, белым светом, который медленно впитывался в рану. — Люся, Роза, выйдите.

— Но…

— Я сказал — вон!

Они вышли. Роза обернулась в дверном проеме и увидела, как спина Петра Первого медленно сутулится, как волосы седеют на глазах, как руки начинают дрожать.

Дверь закрылась.

Петр тянул яд из тела сына.

Это было похоже на то, как вытягивают занозу. Только заноза была размером с руку и сидела в каждой клетке. Яд, созданный Хаосом, питался жизненной энергией. И поэтому извлечение означало смерть для извлекающего.

Каждая секунда забирала у него год жизни. Или десять. Или больше. Он не считал. Считать было незачем.

Рана на боку сына начала затягиваться. Черные прожилки, расползающиеся от нее по коже, как паутина, отступали. На лицо возвращался цвет. Дыхание выравнивалось.

Петр Петрович Романов открыл глаза.

Первое, что он увидел, было лицо отца. Бледное и постаревшее. Волосы, которые час назад были темными, стали полностью белыми. Глаза, всегда холодные и расчетливые, смотрели на него с выражением, которого Петр видел только в далеком детстве.

— Отец? — его голос хрипел. — Что ты…

— Тише, — Петр убрал руки от раны. Они дрожали так сильно, что он спрятал их под стол. — Как себя чувствуешь?

— Рана… не болит, — Петр приподнялся на локтях и посмотрел на бок. Повязка пропиталась кровью, но под ней кожа была чистой. Ни следа от удара. — Как ты…

— Неплохо, да? — Петр улыбнулся уголком рта. — Я отец. Это моя работа.

Он достал из нагрудного кармана конверт. Плотный, запечатанный сургучом с гербом Романовых. Дрожащими руками положил его на тумбочку рядом с кроватью.

— Здесь все, что тебе нужно. Прочитай, как будет возможность, — он тяжело закашлялся. — Скажи маме, что я ее очень люблю… Вы были для меня всем, — и опять он забился в кашле. — И одна просьба, сын.

— Какая?

— Кузнецов. Он единственный, кто не предаст тебя. Это достойный союзник и друг… Забавно… Сперва Владимир, потом его потомок… Дружить с Кузнецовыми — уже привычка.

Петр смотрел на отца и не узнавал его. Это был не тот человек, который ранил его в Кремле. Не тот, который бросил семью ради власти. Не тот, который управлял Империей железной рукой, не заботясь о цене.

Это был старик. Уставший, белый, как первый снег, с потухшими глазами и дрожащими руками.

— Отец, что ты сделал? — в его голосе впервые за много лет не было злости.

— Починил то, что сломалось, — ответил Петр. Его голос стал тише. — Империя грязная, сынок. Я ее вычистил. Организация уничтожена. Наемники мертвы. Европа зависит от Империи. США уже не представляет угрозы. Флот будет твоим. Гвардия присягнет тебе к утру. Конверт… все в конверте.

Он откинулся на спинку стула. Его глаза закрывались.

— Не повторяй моих ошибок, Петя. Я слишком часто выбирал Империю вместо семьи. Не делай так.

— Отец, — Петр схватил его за руку. — Папа!

— Я немного отдохну… Не возражаешь?

Рука Петра Первого выскользнула и повисла.

Он умер тихо. Просто закрыл глаза и перестал дышать. Сидя на стуле, в разрушенной палате лазарета, на острове, который стал местом его смерти.

Конверт лежал на тумбочке. Белый, с сургучной печатью. Наследство и инструкция.

Петр сидел на кровати и держал руку мертвого отца. За стеной слышались голоса, шаги, далекие взрывы. Война еще не закончилась.

Но для Петра Первого она закончилась прямо здесь.

Северный фронт.

13:59.

Зелье работало.

Я лежал на мокрых камнях, внутри меня происходило что-то невозможное. «План Б» Есенина-старшего не лечил каналы. Он уничтожал то, что осталось от старых, выжигал поврежденные стенки, расчищал пути. А потом начинал строить новые.

Лора сидела рядом и комментировала процесс с выражением лица ученого, наблюдающего за ядерным взрывом из окна своей лаборатории.

— Разрушение старых каналов: сто процентов, — сказала она. — Все старые каналы уничтожены полностью. Но новые… Миша, новые каналы растут. Я их вижу. Они тоньше старых, но значительно прочнее. Как будто кто-то заменяет медную проводку на оптоволокно. Регенерация идет со скоростью два процента в минуту.

— Больно, — это все, что я мог сказать. Потому что было больно. Не так, как при ударах по узлам. Иначе. Как будто внутри меня кто-то прокладывал новые дороги, и для этого сначала выкорчевывал старые деревья.

— Терпи, — Лора погладила меня по голове. — Через полчаса будет легче. Через час ты сможешь встать. Через два начнешь колдовать. Может быть.

— Может быть?

— Я не знаю, что это за зелье и откуда его взял отец Есенина. Единственное что я знаю: через час ты можешь превратиться в лягушку.

— Есенин… — я повернул голову. Саша стоял рядом и смотрел на меня с выражением человека, который поставил все на одну карту и ждет результата.

— Что? — он присел на корточки.

— Твой отец… гений.

— Или безумец, — Есенин вздохнул. — Обычно это одно и то же. Хотя… У нас в семье это наследственное.

Валера подошел и сел рядом. Впервые он выглядел уставшим. По-настоящему уставшим. На груди дымились три глубокие борозды от когтей Нечто.

— Мишаня, — он посмотрел на меня. — Тот мужик, Владимир. Он проснулся.

— Знаю, — я закрыл глаза. — Васька в нем.

— Так кот и есть Владимир? — Валера присвистнул. — Вот это поворот. Я думал, он просто толстый и ленивый кот.

— Все так думали.

— Ну а что, хороший маскировочный прием, — одобрительно кивнул Валера. — Будь я богом, тоже бы в кота превратился. Лежишь, ешь, спишь. И никто не лезет с проблемами.

— Кстати, а почему ты не стал богом? — спросила Лора.

— Моя раса достаточно сильна, чтобы самостоятельно получить божественную силу, без всяких там…

— Тогда почему ты не стал богом? — настаивала Лора. — Хоть сейчас.

— Так мое тело успели разрушить до того, как я успел стать сильнее. Теперь мне надо вернуться к прежней силе, а там уже…

Святослав опустился ему на плечо. Маленький серый голубь был таким же измотанным, как все, но в его глазах стояло нечто новое. Не усталость. Покой.

— Отец вернулся, — тихо сказал он.

Да, отец вернулся. Владимир Кузнецов лежал на песке, Любавка прижималась к нему, а Богдан стоял рядом и впервые в жизни не знал, что сказать.

Эль подошел последним. Гусь еле переставлял лапы. Левое крыло волочилось по земле.