Непорочная вдова (ЛП) - Холт Виктория - Страница 14

— Странным, донья Эльвира? Это здравый смысл.

— Вы пользуетесь доверием государей?

— Я... я духовник инфанты, и как таковой...

Глаза доньи Эльвиры сузились. «И как таковой, — подумала она, — вы пользуетесь слишком большим ее доверием. Я это исправлю».

Она холодно прервала его:

— Королева Изабелла поставила меня во главе двора своей дочери, и, пока она не сместит меня с этой должности, я останусь здесь. Для всеобщего блага будет лучше, если брак пока останется неконсуммированным. Наша инфанта еще слишком юна, а ее муж и того моложе. Я буду благодарна вам, отец, если вы не станете вмешиваться в дела, которые вас не касаются.

Джеральдини поклонился, чтобы скрыть ненависть в глазах, но донья Эльвира даже не попыталась скрыть свою.

Между ними шла война, и донья Эльвира не успокоится, пока не устроит отзыв дерзкого священника в Испанию.

***

Генрих вбежал в покои брата, глаза его горели от возбуждения.

Артур лежал на кушетке, выглядя очень бледным.

— Ты болен, Артур? — спросил Генрих, но не стал дожидаться ответа. — Я только что видел странную вещь, брат. Наш отец умертвил своего лучшего сокола, и только лишь по той причине, что тот не побоялся сразиться с орлом.

— Неужели? — устало спросил Артур.

— Истинно так. Наш отец приказал сокольничим оторвать ему голову, и это было исполнено.

— Я понимаю почему, — сказал Артур, — ибо помню, как он повесил мастифов.

— Да, — кивнул Генрих. — Я тоже вспомнил. Наш отец сказал: «Не подобает подданному нападать на вышестоящего».

— Ах, — задумчиво произнес Артур, — наш отец любит эти маленькие притчи, не так ли?

— Но его лучший сокол! И все потому, что птица была достаточно отважна, чтобы не выказать страха перед могучим орлом. Я бы дорожил таким соколом. Я бы гордился им. Я бы постоянно пускал его в дело. Я бы не стал отрывать ему голову за храбрость.

— Ты не король.

— Нет — это не для меня. — Артур заметил угрюмые складки у маленького рта брата.

— Жаль. Ты стал бы куда лучшим королем, чем я, Генрих.

Генрих не стал этого отрицать.

— Но ты старше. Мне уготована церковь. И у тебя уже есть жена.

Артур покраснел. Он немного стыдился того, что был мужем и в то же время не был им. Было неловко знать, что вокруг ходит столько разговоров о том, должен ли брак быть консуммирован или нет. Это заставляло его чувствовать себя глупо.

Генрих думал сейчас о том же. Лицо его, как обычно, было выразительным, и Артур всегда мог угадать его мысли.

Генрих расхаживал по комнате, воображая себя на месте мужа. Тогда вопрос о консуммации даже не стоял бы.

— Ты находишь ее миловидной? — лукаво спросил он.

— Она очень миловидная, — ответил Артур.

— И она доставляет тебе много удовольствия?

Артур залился краской.

— Несомненно.

Генрих покачался на пятках, принимая вид знатока.

— Я слышал, что испанцы — страстный народ, несмотря на всю их торжественную важность.

— О, это правда... это правда... — сказал Артур.

Генрих улыбнулся.

— Говорят, что вы с ней не муж и жена на самом деле. Ручаюсь, те, кто так говорит, не знают истины.

Артур начал кашлять, чтобы скрыть смущение; но он не стал опровергать намек Генриха.

Генрих рассмеялся; затем вдруг вспомнил о соколе.

— Будь я королем, — сказал он, — не думаю, что мне пришлось бы вешать своих самых храбрых псов и уничтожать своего самого отважного сокола, чтобы предупредить подданных о необходимости повиновения.

Генрих смотрел в будущее, и Артур снова угадал его мысли. «Неужели я выгляжу таким больным? — подумал он. — И он знал, что так и есть, и что велики шансы на то, что он не выживет и не произведет на свет детей, которые удержали бы Генриха от трона.

***

Настало время Артуру возвращаться в Княжество Уэльс, и возник вопрос, должна ли Катарина сопровождать его.

Король пребывал в нерешительности. С каждым днем ему казалось, что Артур выглядит все слабее.

К нему явился Пуэбла и, пытаясь заверить Генриха, что он, Пуэбла, на самом деле служит королю Англии, хотя и должен быть слугой испанских монархов, предложил Генриху немедленно вступить во владение драгоценной посудой и украшениями Катарины.

— Они, разумеется, станут собственностью Вашей Милости в конце года, но почему бы вам не взять их сейчас?

Генрих прикинул стоимость утвари и драгоценностей — около тридцати пяти тысяч крон, согласно оценке лондонских ювелиров, — и при мысли о таком богатстве у него зачесались руки завладеть им. Год — долгий срок. За год может случиться всякое, особенно учитывая, что Артур не отличается силой. Но как только посуда и украшения окажутся в его владении, там они и останутся.

Поэтому он послал к казначею Катарины, дону Хуану де Куэро, и потребовал, чтобы драгоценная посуда и украшения были переданы ему.

Хуан де Куэро отказался это сделать.

— Нет, — заявил он посланцу Генриха, — я распоряжаюсь доходами инфанты, и таков был прямой приказ государей Испании: драгоценная посуда и украшения должны оставаться собственностью их дочери, пока не придет время для выплаты второй половины приданого.

Генрих был раздражен, получив такой ответ, но не намеревался на данном этапе ссориться с испанскими монархами и готов был оставить мысль о захвате посуды и украшений до назначенного срока.

К нему явился Пуэбла с предложением. Пуэбла решил, что для Испании будет выгодно, если брак будет консуммирован, и был полон решимости сделать все, что в его силах, дабы это произошло.

Он пользовался доверием Генриха. Уже не раз он доказывал королю Англии, что печется о выгодах его страны, и теперь у него созрел план.

— Если бы инфанту можно было побудить носить свои украшения и использовать свою посуду, их можно было бы назвать бывшими в употреблении, и вы могли бы отказаться принять их в качестве частичной уплаты приданого. Тогда Фердинанд и Изабелла были бы обязаны выплатить вам тридцать пять тысяч крон вместо посуды и украшений — которые все равно остались бы в Англии, так что вы всегда могли бы забрать их, если бы пожелали.

Хитрому уму Генриха эта идея показалась удачной. Но он заметил:

— Ее казначей держит крепкой рукой посуду и украшения, зная, что они должны пойти в уплату приданого. Он никогда не согласится, чтобы она ими пользовалась.

Пуэбла изобразил задумчивость. Он хорошо знал Изабеллу и Фердинанда и был убежден: тот факт, что посуда и украшения использовались их дочерью, никак не повлияет на заключенную сделку. Они слишком остро нуждались в деньгах, чтобы так легко расстаться с ними. Но желание Пуэблы состояло не в том, чтобы действовать против Испании ради Генриха, а лишь в том, чтобы создать у Генриха впечатление, будто он так поступает.

Тогда Пуэбла сказал:

— Если инфанта будет сопровождать принца в Уэльс, они смогут устроить там малый двор, и посуда инфанты будет использоваться ими обоими. Она захочет носить свои украшения при своем собственном малом дворе.

Король кивнул.

— Принцесса Уэльская будет сопровождать мужа в Ладлоу, — произнес он.

***

Путешествие на запад было довольно приятным. Артур казался счастливым оттого, что избежал надзора отца. Он ехал во главе кавалькады, а Катарина держалась рядом с ним, сидя в седле позади своего конюшего; когда же такой способ передвижения утомлял ее, она пересаживалась в конный паланкин, который несли две лошади.

Жители деревень выходили приветствовать ее и Артура, и она была восхищена тем, что Артур всегда думал о радости людей и останавливался, чтобы поговорить с ними, всегда мягкий, всегда с улыбкой, как бы он ни устал — а уставал он очень часто.

Она радовалась, что отец послал с ним совет во главе с сэром Ричардом Поулом; это означало, что Артуру не придется принимать решений, которые вызывали бы у него тревогу. Он путешествовал как представитель короля и всегда мог призвать своих советников, если требовались действия; и если бы они не были выполнены в соответствии с волей короля, виноват был бы сэр Ричард и совет, а не Артур.