Сладкий яд (ЛП) - Кент Рина - Страница 12

Он говорит так близко к моим губам, что его дыхание обжигает их, и я чувствую привкус мяты и алкоголя в его дыхании.

Этот невыносимый запах окутывает меня, но у меня нет другого выбора, кроме как смотреть в эти мертвые глаза, в которых светится неприкрытый садизм.

Этот человек может без раздумий раздавить меня. Уничтожить ради своего извращенного развлечения.

Нет, не развлечения.

Мести.

Я бы чувствовала себя еще более униженной и жалкой, если бы он был обычным сталкером, но теперь, когда знаю его мотивы, мне остается только стыдливо опустить голову.

Что я вообще должна сказать?

Что я трусиха?

— Знаешь, — его грудь вздымается и опускается в ускоренном ритме, и это заразительно, так что я тоже начинаю тяжело дышать. — Я убил шестерых из тех, кто смотрел, как мою мать зарезали, и ничего не сделал. Ты – седьмая в этом списке.

— Прос…

— Заткнись, черт возьми, — он приближает ко мне свое лицо, вглядывается в меня, и я боюсь даже дышать. — Твои извинения для меня ничего не значат.

Мои губы дрожат, по вискам и спине стекает пот.

— Я правда… я… она снилась мне на протяжении нескольких месяцев, и я знаю, что мои поступки непростительны, но я…

Я сглатываю, слова застревают в горле, отказываясь выходить наружу.

— Что?

— Я знаю, что все, что я скажу, будет звучать как оправдание, и, наверное, так оно и есть. Но если бы у меня была возможность все исправить…

— У тебя ее нет. Ни у кого ее нет. Вот почему я убиваю каждого из вас, Вайолет, — его голос звучит пугающе тихо. — Если моя мать больше не может дышать, то почему ты должна? Ты стояла и смотрела, как она истекает кровью на улице, поэтому я решил стать твоим личным жнецом. От меня тебе никогда не сбежать.

У меня болит челюсть от того, как сильно я сжимаю зубы, но я молчу. Не думаю, что он хочет слышать мой голос.

Его боль превратилась в обжигающую ярость, и все, что я могу сделать, – это стоять здесь и смотреть, как он сжигает меня заживо.

Что с того, что я скажу ему, что с того дня мои полузабытые суицидальные мысли постоянно зудели у меня под кожей?

Или что я замираю в моменты опасности, так что, если бы человек, зарезавший Сьюзи ножом, зарезал бы им и меня, я бы все равно застыла на месте.

Он бы не поверил моим оправданиям.

Не думаю, что он вообще хочет их слышать.

— Но я не буду твоим мрачным жнецом, — Джуд хватает меня за затылок, и я вся напрягаюсь. — По крайней мере, пока. Видишь ли…

Он вглядывается в мои глаза, смотрит на меня сверху вниз с такой страстью, что мне становится жарко, несмотря на прохладный воздух.

— Будь на твоем месте любая другая моя жертва, я бы уже убил ее, после того как выследил и лишил всякой надежды, но ты… — он окинул меня суровым взглядом. — Смерть тебя не пугает, значит, тебя придется пытать. Хм. Что можешь мне предложить, Вайолет?

Я сглотнула и замешкалась, осознавая, что мои губы могут коснуться его полных губ, когда я буду говорить. Затем я сказала:

— Мне все равно. Только не впутывай в это Далию.

— Ты не можешь диктовать мне, что делать, — он оттолкнул меня, снова испытывая ко мне отвращение. — Твоя роль – подчиняться.

— Подчиняться чему?

— Мне, — он скользит взглядом от моих кроссовок вверх по моему телу, и мне кажется, будто меня раздевают догола.

Я привыкла к этому неприятному мужскому взгляду, но на этот раз он скорее… злобный, чем похотливый.

— С этого момента твоя жизнь принадлежит мне. Ты не умрешь и не навредишь себе, пока я этого не позволю, — его губы изгибаются в легкой ухмылке, которую я никогда раньше не видела на его лице. — Еще увидимся, Вайолет.

Глава 7

Вайолет

Меня сдавливает непосильная тяжесть, которая так яростно тянет меня вниз, что я задыхаюсь и резко открываю глаза.

Сначала я думаю, что это сонный паралич – то отвратительное состояние, когда разум бодрствует, а тело отказывается двигаться.

Но все гораздо хуже.

На моих ребрах, словно демон, сидит женщина. Ее кажущееся худым тело невероятно тяжелое и выжимает из моих легких весь воздух.

Ее когда-то нежное и красивое лицо теперь превратилось в гротескную пародию на то, каким я его помню. Впалые скулы, широко раскрытые глаза, янтарные зрачки, губы скривились в нечто среднее между усмешкой и оскалом. У нас волосы одного цвета, но у нее они длиннее и шелковистыми прядями доходят до поясницы.

Мама.

— Ты сука, — от ее холодного, ядовитого голоса мурашки пробегают по моей коже, проникают внутрь, заползают под ребра и оседают в костях.

Как будто оно там и должно быть.

Как будто оно никогда и не уходило.

Я пытаюсь пошевелиться, сдвинуться с места, но мои конечности не слушаются меня, оставаясь неподвижными, как цемент.

Несмотря на оцепенение, я хочу протянуть руку и прикоснуться к ней. Умолять о прощении.

Спросить: «Почему ты не можешь любить меня, мама?».

Так ведут себя другие матери. Они любили своих детей и баловали их. Меня не беспокоило, что меня не баловали, но я отчаянно пыталась понравиться ей. Поскольку мы постоянно переезжали, у меня не было друзей, и она была моим единственным источником привязанности.

Которой она мне никогда не дарила.

Прямо сейчас ее пальцы впиваются в мои плечи, ногти острые, как когти.

— Бесполезная.

Она поднимает руку и дает мне пощечину, боль отдается в моей щеке.

— Твое лицо чертовски раздражает! Ты – ошибка всей моей жизни и тяжким грузом сидишь у меня на шее, Вайолет. Ты не должна была рождаться.

Я качаю головой. Это слабое, едва заметное движение. Единственное проявление бунтарства, на которое я способна – или когда-либо была способна. Я хочу заговорить, но мои губы плотно сжаты, словно сшиты невидимой нитью.

Я не могу дышать.

Не могу сопротивляться.

Я могу только слушать, как она выплевывает мне в лицо свои отвратительные слова, а вокруг меня клубится зловоние чего-то разлагающегося.

— Ты убила меня, никчемная дрянь.

Ее руки сжимаются, ногти впиваются глубже, повреждая ткань реальности, проникая в мою кожу, вскрывая хрупкие частички меня, которые я пытаюсь защитить.

Я не хотела, хочу я сказать. Я не убивала тебя, мама.

Но в горле у меня нет ни слов, ни звука, кроме биения моего пульса в висках.

Она наклоняется так близко, что ее губы касаются моего уха, а дыхание становится густым и гнилостным.

— Ты – неизлечимая болезнь, которая убьет любого, кто окажется настолько глуп, что полюбит тебя. Начиная с Далии.

Давление усиливается. Мои ребра стонут под натиском, а сердце – как обезумевшее животное, запертое в слишком маленькой клетке.

Я кричу.

И вдруг падаю.

Мир вокруг рушится.

И мой крик эхом разносится по маленькому шкафу, в который она меня затолкала.

Я вскакиваю, задыхаясь, вся покрытая потом, с бешено колотящимся сердцем, которое словно пытается вырваться из груди. Меня встречает слабый свет, и я выдыхаю.

Это не шкаф.

Я не в шкафу.

Воздух по-прежнему густой, и я дышу прерывисто. Мои дрожащие пальцы впиваются в простыни в поисках чего-то реального. Чего-то, что не связано с ней.

Но ее голос все еще звучит в моей голове, клубясь, как дым, и я прижимаю руки к ушам, словно это поможет заглушить слова, которые я все еще слышу.

Я знаю, что мама умерла.

Но на самом деле ее никогда и не было рядом.

Она живет в моих кошмарах, постоянно напоминая мне, какая я бесполезная. Что я никогда не смогу стать… другой.

Я запутываюсь ногами в простынях и со стоном падаю на колени на деревянный пол, но тут же вскакиваю и бегу в комнату Далии.

Мое дыхание постепенно успокаивается, когда я вижу, как она мирно спит в своей постели. Я на цыпочках подхожу к ней и поправляю сползшую простыню, затем тихо закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.