Лекарь Империи 16 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 12

Милана Раскатова была здорова. Клинически, физиологически, магически — здорова, как лошадь на скачках.

Просто загнанная, нервная девчонка, которой нужно было выспаться, съесть нормальный стейк и провести неделю подальше от сцены, камер, менеджеров, охранников и баронов, которые тащат тебя в провинциальные больницы посреди ночи.

Я отпустил её руку и посмотрел на Штальберга. Барон стоял с выражением дирижёра, ожидающего аплодисментов после увертюры.

А у меня в голове медленно проворачивался вопрос, который не давал мне покоя: если Раскатова здорова — а она, судя по Сонару, была здоровее половины моего персонала, — то от чего она падала в обморок за кулисами? И зачем Штальберг привёз мне пациентку, у которой нет болезни?

Либо я что-то не увидел. Либо болезнь не там, где я искал. Я обернулся к своим. Они стояли полукругом за моей спиной, как ассистенты перед операцией, ожидая команды. Штальберг маячил чуть поодаль, излучая довольство с интенсивностью небольшого ядерного реактора.

— Александра, Елена, — голос мой переключился на командирский. — Займитесь пациенткой. Полный анамнез — с детства, с первого крика в роддоме, если понадобится. ЭКГ, биохимия крови, полная панель, плюс гормональный профиль: щитовидка, кортизол, пролактин, инсулин.

Зиновьева кивнула. Ордынская кивнула следом.

Они подошли к Милане, и Зиновьева, мгновенно перестроившись с режима «поклонница» на режим «лекарь», заговорила мягким, но уверенным тоном:

— Милана Андреевна, пройдёмте, я провожу вас в палату. Нам нужно будет задать вам несколько вопросов и снять кардиограмму. Это не больно и не долго. Лена, возьми аппарат ЭКГ из процедурной, третья полка слева.

Милана поднялась из кресла.

Охранники двинулись следом. Ассистент с планшетом вскочил, как ошпаренный, и засеменил рядом, что-то бормоча про расписание. Визажистка подхватила чемоданчик. Процессия потянулась по коридору — маленький караван посреди больничной пустыни.

Я подождал, пока они скроются за поворотом, и повернулся к оставшимся.

— Глеб, Захар, — голос стал тише, жёстче. — Ваша задача — Леопольд Величко. Готовьте к транспортировке, протокол «красный код». Портативный монитор, вазопрессоры на переносном дозаторе, запас медикаментов на двенадцать часов автономного хода. Спецгруппа будет утром. Никакой самодеятельности. Если что-то пойдёт не так — звоните мне.

Тарасов не задал вопроса. Просто кивнул:

— Принято, командир.

Коровин молча поднялся, одёрнул халат и пошёл следом за Тарасовым.

Они ушли. Коридор опустел. Остались я, Штальберг и Семён.

Семён стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и вся его поза кричала о том, что внутри него идёт война. Он смотрел вслед Тарасову и Коровину, и взгляд его метался между мной и уходящими спинами с такой скоростью, что я почти физически ощущал, как его разрывает.

— Илья, — заговорил он. — А я? Мне куда? Я с Глебом пойду, там же дядя, ему нужен кто-то из своих рядом, я могу помочь с подготовкой к транспортировке, я знаю все его назначения наизусть, каждую капельницу, каждый миллиграмм…

— Стоять, — оборвал я. — Ты остаёшься со мной.

Семён замер. На его лице отразилась целая палитра — от удивления до непонимания и дальше, через растерянность, к обиде, которая полыхнула в глазах.

— Но почему⁈ — он шагнул ко мне, и голос его набрал громкость, которую я у него слышал редко. Семён не из тех, кто повышает голос на начальство. Он из тех, кто кивает, выполняет, переживает молча и потом плачет в душевой, когда никто не видит. Если он повышает голос, значит, что-то внутри сломалось, или наоборот, окрепло. — Я нужен там! Он мой дядя! Единственный! Я знаю его историю лучше всех!

— Именно поэтому, — я перебил его. — Именно потому, что он твой дядя, ты там будешь мешать. А там, — я указал рукой в направлении реанимации, — нужны холодные головы. Тарасов и Коровин справятся. Они справлялись и без тебя, и без меня.

Семён сжал кулаки. Костяшки побелели, пальцы впились в ладони. И всё его тело превратилось в монолит обиды и бессильной злости.

— Я не ребёнок, Илья, — произнёс он, и каждое слово давалось ему с усилием, как шаги по колено в грязи. — Я лекарь…

— Вот и веди себя как лекарь, — тут же ответил я. Только приказ. Только сталь. — За мной.

Семён стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки. Секунду казалось, что он ответит. Развернётся и уйдёт к дяде, наплевав на субординацию. Но он этого не сделал.

Потому что он лекарь. Потому что я его правильно учу.

Он опустил глаза, разжал кулаки, расправил пальцы — медленно, по одному, как размыкают хирургические зажимы, — и кивнул. Один раз, коротко, не поднимая взгляда.

— Понял.

Я развернулся и пошёл по коридору. Семён двинулся следом.

Прости, парень. Но если Величко действительно фонит магией Архивариуса, если эта метка не спит, а ждёт — ты первый попадёшь под удар. Ты — родная кровь и эмоциональный якорь. Идеальная точка давления. Архивариус так работает: через близких.

Я тебя берегу, дурака. Просто сказать тебе об этом не могу.

Штальберг уже разворачивался к выходу с победным видом, когда я перехватил его за рукав пальто. Не грубо, но достаточно ощутимо, чтобы он остановился.

— На пару слов, барон.

Штальберг покосился на мою руку на его рукаве, потом на моё лицо.

— Конечно, Илья, — произнёс он с той осторожной любезностью, которую включал, когда чувствовал, что воздух пахнет грозой. — С удовольствием.

Мой кабинет располагался в конце коридора, за углом.

Я пропустил Штальберга вперёд, дождался, пока Семён зайдёт следом, и закрыл дверь. Плотно.

Семён прислонился к стене у входа, скрестив руки на груди, насупившись, и всем своим видом излучал молчаливую враждебность.

Штальберг, лишённый пространства для маневра, опустился на стул и закинул ногу на ногу, демонстрируя расслабленность.

— Вы что творите, ваше благородие? — начал я. — У нас тут режимный объект. Завтра утром прибывает спецгруппа менталистов из Москвы. Серебряный лично координирует операцию. Величко в реанимации с аномалиями, о которых я не имею права говорить вслух. А вы притащили поп-диву с обмороком. Это Диагностический центр или цирк шапито?

Штальберг перестал улыбаться.

— Илья, — произнёс он. — Ты не понимаешь. Ты гениальный лекарь, но ты не понимаешь. Это — Милана Раскатова. Двадцать миллионов проданных пластинок. Восемьдесят миллионов подписчиков в имперских сетях. Один её пост с геометкой нашего Центра — один единственный пост, «Спасибо лекарям, мне помогли», с фотографией на фоне нашей вывески — и у нас очередь из пациентов на год вперёд. Один её эфир и о нас узнает каждая домохозяйка от Калининграда до Владивостока. Мы закроем бюджет на пять лет. На пять лет, Илья. Без единого звонка в Гильдию и никаких унизительных просьб о финансировании.

Он говорил убеждённо, страстно, с тем напором, который превращает слова в физическую силу. И я видел — он верил. Не продавал мне идею, а верил в неё сам, всей своей предпринимательской душой.

— Она здорова, — отрезал я. — Ей нужно выспаться, съесть нормальный обед и перестать пить энергетики литрами. Мы открывались, чтобы лечить сложные случаи. Спасать тех, от кого отказались другие. А не обслуживать капризы элиты, которая не может отличить переутомление от смертельной болезни.

— А на что ты будешь спасать этих «безнадёжных»⁈ — Штальберг подался вперёд, и его глаза сверкнули. — На святом духе? На энтузиазме? На честном слове и добрых намерениях? Коммунальные услуги, ремонт, расходники, лекарства, страховка. Ты хоть раз видел итоговую цифру наших расходов?

Я молчал. Потому что не видел. Цифрами занимался Штальберг, а я занимался пациентами, и это разделение труда казалось мне естественным и правильным. До этого момента.

— Бедные не платят, Илья, — Штальберг откинулся на спинке стула, и его голос стал тише, но весомее. — Бедные приходят, ты их спасаешь, они плачут от благодарности, уходят, и на следующий день ты обнаруживаешь, что тебе нечем платить за электричество. Платит элита. Платят богатые, знаменитые, влиятельные, капризные, невыносимые люди, которые хотят особого отношения, отдельных палат и латте по утрам. И чтобы эта элита пришла — нужно шоу. Нужна реклама. Нужно имя. Милана — это имя. Это двери, которые откроются перед нами по всей Империи.