Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 6

Надя

Дом… Когда ты в инвалидном кресле, слово «дом» звучит иначе. Оно тяжелее. Острее. Ближе к «клетке», чем к «убежищу».

Всё тут напоминает, как было раньше. А теперь — не так. Ни тело, ни я сама.

Каждое утро — борьба. Подъём. Процедуры. Реабилитолог, который требует через боль. Няня с добрым лицом, уставшая сиделка и курс очередных уколов. Я привыкла. В какой-то степени.

Но вот к тому, что я больше не верю — не привыкну никогда. Я не верю, что снова смогу ходить. Не верю, что когда-нибудь пройду по квартире без помощи поручней и посторонних людей.

Но я всё равно делаю. Каждый день.

Сегодня день тянулся липкий, утомительный, и я наконец позволила себе отключиться в кресле у окна, с пледом на коленях, когда услышала: щелчок замка.

Медленно. Без стука. Уверенно.

Я замерла.

А потом он вошёл.

В этом его пальто цвета мокрого асфальта. С привычной походкой, как будто не прошло ни дня.

— Ты замки так и не сменила? — спросил он спокойно, будто пришёл за солью.

— Я тебя не боюсь, — сказала я, выпрямляясь. — Но ты должен был давно выбросить ключи. Чего пришёл, Дима?

Он осмотрелся. Всё ещё тот же осудительный взгляд. Внимательный, как будто примеряет меня к новой версии реальности.

— Я пришёл… — он провёл рукой по лицу. — Предупредить.

— Предупредить?

— Алексей Громов — опасен. Он не тот, за кого себя выдаёт. Он играет. Он всегда играет. И ты — его новая игрушка, Надь.

Я рассмеялась. Громко. От неожиданности.

— Серьёзно? Ты пришёл, чтобы спасти меня от мужчины, который хоть что-то делает для меня? В отличие от тебя?

— Я не такой, каким ты меня сейчас видишь, — выдохнул он и сделал шаг ближе.

— Ошибаешься. Именно таким ты был всегда. Просто я раньше отказывалась это видеть.

Он замер. И тут я увидела — он всё ещё хочет что-то. Не просто говорить. В глазах вспыхнуло старое, хищное — он потянулся ко мне, чуть наклонившись.

— Надь… — голос мягче. — Я до сих пор помню…

— Ты шутишь, Дим? — я отодвинулась назад в кресле. — Серьёзно?

Он отшатнулся, как будто обжёгся.

— Я просто… — он сжал челюсть. — Я скучаю.

— Ты женат.

— Я знаю.

— У тебя ребёнок на подходе.

— Я…

— А я в кресле. Так вот, Дима. Если ты пришёл сюда, чтобы почувствовать себя благородным или чтобы снова сделать из меня запасной аэродром — уйди. Пока я не вышвырнула тебя силой. Которую, поверь, найду даже если буду ползти или звонить и просить о помощи Громова.

Он сжал кулаки. Я видела — его рвёт изнутри. Не от любви. От собственничества.

— Он играет с тобой, Надя. Он…

— А ты — предал. Давно. Молча. Резко. Навсегда. Так что не тебе меня спасать. Вон дверь. И да — в следующий раз она будет закрыта. Уже с новым замком.

Он ещё секунду стоял. Потом отвернулся и ушёл, как вошёл — бесшумно. Только теперь — надеюсь навсегда.

Я осталась одна, но мне было спокойно.

Вечером было особенно тихо.

Такая тишина, что слышно, как часы на стене отсчитывают каждую секунду.

Я лежала, усталая после процедур — реабилитолог не щадил. Мышцы горели, тело трясло, и голова гудела, как вокзал.

Я почти задремала, когда телефон зазвонил. Не номер из записной, не знакомый. «Неизвестный абонент».

Обычно я не беру такие звонки. Но что-то внутри кольнуло. Подняла трубку.

— Надежда Зотова? — голос мужской. Бархатный, холодный и… скользкий. Как жирный лёд.

— Да. А кто это?

— Валентин Михайлович Личман. Отец Кристины и, по совместительству, тесть вашего бывшего супруга.

Я затаила дыхание, сердце ухнуло в живот.

— И зачем вы звоните? — старалась звучать ровно, но ладони уже вспотели.

— Понимаете, дорогая, я решил проявить тактичную предупредительность. Если вы вдруг надеетесь, что жалость — подходящий инструмент, чтобы вернуть Дмитрия… Не стоит тратить сил, которых у вас, откровенно говоря, и так больше нет.

Он замолчал. Я ощущала, как по спине ползёт что-то липкое, мерзкое, едкое.

— Я не пытаюсь ничего возвращать, — ответила я. — И даже если бы…

— Сломать шею, — перебил он спокойно, как будто о погоде говорил, — в вашем положении, знаете ли, элементарно. Не нужно даже пытаться. Просто одно неудачное движение… или лестница без перил, или, скажем, коляска, которая внезапно катится под уклон. Бывает, да?

Я перестала дышать.

— Это угроза? — выдавила я.

— Это — совет. Умные женщины не связываются с мужчинами моего уровня, если хотят спать спокойно. И вы ведь не хотите проблем, правда?

— Я… — горло пересохло. — Я никому не мешаю. Ни вам, ни ему.

— Вот и отлично, Надежда. Оставайтесь тихой. В темноте, скажем так в чулане как переработанный материал. Где вам и место.

Он повесил трубку.

Я долго сидела в полной тишине. Не плакала. Не звонила никому. Не кричала. Просто смотрела в одну точку на стене, где отсвечивал тусклый отблеск ночника.

Впервые за всё это время я по-настоящему испугалась. До дрожи в руках. До боли в груди. Этот человек… он не шутил. Он говорил это, зная, что может. И сделает, если посчитает нужным.

Я осознала, что одна — не справлюсь. Не с ним. Не с такими. И помощи попросить… не у кого.

Или всё-таки есть?..

Я подняла глаза на лежащий на тумбочке визитник, на котором значилось: А. А. Громов. Телефон. И просто ручкой его почерком. «Если что — звони, Надежда».

Я смотрела на него и думала: стоит ли звать в этот мрак другого волка, только потому, что за дверью уже ждёт тигр?

Надя

— Ещё раз. Медленно. Не заваливайся вправо, — голос Антона, моего реабилитолога, жёсткий, но справедливый. Он знает, что я упрямая. И что терпеть поражения я не умею.

Я сцепила зубы. Тело было чужим, как будто из ваты и бетона одновременно. Левое бедро почти не слушалось. Я пыталась удержать равновесие на металлических упорах — безуспешно.

Я рухнула.

С глухим звуком, без изящества. Ни злости на себя, ни жалости уже не оставалось. Было только дикое желание сломать всё вокруг.

— Спокойно, — Антон тут же подхватил, удержал. — Это нормально. Прогресс есть, Надь. Маленький, но есть.

— Прогресс? — прошипела я. — У меня ноги не слушаются, понимаешь? Я не иду — я играю в куклу с поломанными шарнирами.

Я задыхалась от бешенства. Пот катился по спине. Волосы прилипли к вискам. Лицо — мокрое, красное. Хотелось выть.

И в этот момент, конечно, он вошёл. Просто, без стука. Как будто этот дом — его. Как будто я — его.

— У тебя нет дверного звонка? — произнёс Громов, как будто врываться в чужую реальность — часть его рабочих будней.

Я сжалась. Антон замер.

— Вы кто? — удивлённо спросил он.

— Я — тот, кто оплатит тебе следующий месяц работы, — отрезал Громов. — Свободен.

— Алексей! — рявкнула я. — Ты совсем обнаглел?

— Не больше обычного, — спокойно ответил он и прошёл в комнату так, будто весь этот спектакль — для него.

Антон колебался, но ушёл, видимо, решив, что не в его правилах вмешиваться в драмы. А я осталась, с пульсирующими ногами и трясущимися руками.

— Что ты тут делаешь? — голос у меня хриплый. Злость тлеет в горле. — Не влезай в мою жизнь так, будто ты в ней что-то решаешь.

— А кто решает, Надя? — он подошёл ближе. — Ты? Ты, которая вот-вот сорвётся? Ты, которая в одиночку справляешься с угрозами, с болью, с этим проклятым равновесием? Ты, которая не просит помощи даже тогда, когда её тебе в глотку пихают?

— Уйди, — тихо, но с металлом.

— Нет.

Он приблизился.

— Ты бесишься не из-за боли. Ты бесишься, потому что не можешь себя контролировать. Потому что впервые в жизни вынуждена положиться на кого-то, а тебе тошно от самой этой мысли. Я прав?

Я молчала. Смотрела на него. И вдруг — его рука, наглая, быстрая, в пальцах — мой подбородок. Он наклонился. И, не спрашивая, просто коснулся моих губ.