Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 3

Когда ты не можешь шевельнуть ногой — это одно.

Когда не можешь почувствовать, где заканчиваются твои ноги — это совсем другое.

Никакое кино, никакие истории не подготавливали меня к тому, что я могу смотреть на своё тело и не понимать, моё ли оно теперь.

Врач приходил утром. Лицо, как из сериала: молод, опрятен, вежлив, и с глазами, в которых нет ни одного лишнего жеста.

— Пока прогнозы осторожные, Надежда Ивановна. Сломаны оба бедра. Повреждение спинного мозга. Отёк. Будем наблюдать. Имя у вас подходящее, будем надеяться, вы сильная.

— Я смогу ходить? Он сделал паузу. Самую страшную в мире.

— Сейчас главное — что вы живы и чтобы жили.

Я даже не поняла, как это — “главное”. Я ведь жива. Ну, вроде. Лежу, думаю, слышу. Мать вон сидит рядом, листает какой-то журнал. Или делает вид.

— Надь, — вдруг сказала она, не поднимая глаз.

— М-м?

— Давай хватит уже, гордую строить из себя.

Я повернулась к ней. Она смотрела в экран телефона, но щёки были напряжены, губы поджаты. — Если ты снова за свое, то даже не начинай.

Она всплеснула руками. Врач поджал губы и сказав что зайдёт позже вышел.

— Ну ты овца, конечно… Надя, ты сама подписала развод, ты сама ушла, ты даже не боролась за раздел! Пусть нормально выплатит тебе компенсацию.

— Мам, я не товар! Ты всё ещё видишь в нём кошелёк. А он был…

— Он был единственным мужиком, кто тебя хотел, Надя!

Я резко отвернулась.

Мать замолчала.

Секунда. Другая. А потом — в её голосе впервые за все эти месяцы — что-то мягкое.

— Я не хочу, чтобы ты страдала. Я просто… ты не понимаешь, каково это — быть одной. Я не хочу, чтобы ты оказалась… такой, как я.

Я смотрела в потолок. Белый, с микротрещинами.

— Мам… я уже оказалась. Но я найду выход.

Потом был медбрат. Молодой парень, немного растерянный. Смущался, когда подносил утку, когда помогал мне подняться на каталку для очередного обследования.

— Я всё сама, — говорила я.

Но это было враньё.

Я не могла ничего сама. Даже повернуться без боли — не могла.

А потом был следователь и почему-то другой. Сухой, с портфелем, блокнотом и голосом, будто он задаёт вопросы часам, а не живому человеку. — Вы признаёте, что выехали на перекрёсток на жёлтый? — Я ехала по правилам. — Вы уверены? — У меня был зелёный. — Есть свидетели. Они говорят, вы ехали слишком быстро. — А они видели, как я летела и ломала кости, когда тот мужчина проигнорировал поворот?

Он смотрел. Не верил. Писал что-то в блокнот.

— Вас думаете, спасет тот факт, что вы… «знакомы» с господином Коршуновым?

Я рассмеялась. Глухо, зло.

— Нет. Меня спасет только чудо. Всё остальное — ерунда.

Вечером я осталась одна. Мать ушла — “на ужин, я вернусь”. Я сидела, смотрела в окно. Внизу мелькали огоньки машин. Где-то там — была моя прошлая жизнь. Где-то там — он, с новой женой, будущим ребёнком и тем самым “всё, о чём ты мечтала, Надя”. А я здесь. В пледе. С болью. С пустыми руками. С разбитым сердцем и мечтами о счастье и большой семье.

И самое страшное, что я всё ещё любила.

И это — было хуже инвалидности.

Дверь открылась резко. Даже слишком. Не как у медсестры, не как у матери. Я уже хотела сказать: «Стучать надо», но язык прикусила буквально сразу. Вошёл мужчина. Высокий, в пальто, с лицом, которому явно незнакомы совершенно ни жалость, ни сочувствие.

Он вошёл так, будто палата была его офисом. Ровная спина, уверенный шаг, взгляд, в котором не отражалась ни капли вины. Мужчина лет сорока с небольшим, спортивный, хорошо одетый, с ухоженной щетиной и такой ухмылкой, будто ему снова вручат премию «Человек года».

Я сразу узнала его. Алексей Громов. Владелец сети элитных фитнес-клубов. Человек, из-за которого я больше не могу ходить.

— Надежда Зотова? — голос низкий, бархатный, раздражающе спокойный.

Я подняла на него взгляд с подушки. Сухо кивнула.

— Вам что-то нужно?

Он подошёл ближе, посмотрел на катетер, на коляску, стоящую у стены. Не спрашивал, можно ли зайти. Он уже пришёл решать.

— Я решил, что лучше всё обсудить лично. Без адвокатов. Без громких заголовков.

— А вы что в машине совесть забыли? Или она у вас не в комплектации?

Он усмехнулся.

— Я понимаю вашу злость. Реально понимаю. Ситуация тяжёлая. Но давайте не будем делать из этого драму на три акта. Вы ехали невнимательно. Я не спорю — и я был неидеален. Но суть в том, что вина обоюдная. И если вы поднимете шум — в первую очередь пострадаете вы.

— Я не могу ходить! — врезаюсь в его взгляд, не сдерживаясь. — Это, по-вашему, "шум"? Вы врезались в меня на повороте, потому что вы смотрели не на дорогу, а в свой чёртов телефон или черт пойми куда еще! А теперь пришли "обсуждать", как будто я — ваша очередная проблема, которую можно купить и закрыть!

— Я не пришёл вас покупать, — спокойно отвечает он, — а предложить… выход. Мы оба не хотим суда, так? Я могу компенсировать. По-тихому. Сколько нужно? На лечение. На… коляску, если хотите получше.

У меня передёрнуло лицо.

— Вы пришли купить моё молчание.

— Я пришёл закрыть вопрос, — спокойно сказал он, подавая визитку. — Тут мой номер. Если захотите решить цивилизованно — звоните.

Я не взяла карточку. Только посмотрела на него так, как, наверное, посмотрела бы на змею.

— Мои ноги — это цена вашей "цивилизации"?

— Это была авария. Не война. И вы — не первая, кто пострадал на дороге. Не делайте из себя мученицу. — А вы, я смотрю, привыкли всё решать деньгами. — Потому что деньги — это язык, который понимают все.

Я медленно повернулась к нему, через силу села в кровати, сжав зубы от боли.

— А я — тот редкий случай, когда не понимаю.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. И в его глазах мелькнула эмоция. Возможно, удивление. Возможно, раздражение. Возможно — что-то ещё, чего он сам не понял.

— Ну что ж, — бросил он наконец. — Упрямство — это тоже выбор. Желаю удачи, Надежда.

— А я желаю вам бессонных ночей и познакомиться с совестью наконец.

— Спасибо. Сплю отлично.

Он развернулся и ушёл, не оглянувшись.

А я осталась. С бешено стучащим сердцем. И с чётким пониманием: мне предстоит пережить ад.

Надя

— Надежда Ивановна, вас переводят в другую палату.

— Что? Почему?

— Распоряжение от руководства, — дежурная медсестра даже не смотрит мне в глаза. — Там условия лучше, и врачи будут наблюдать внимательнее.

Я знаю, что это значит. Кто-то решил "помочь". А я, как обычно, узнаю об этом последней.

Новая палата — светлая, просторная, даже с панорамным окном и каким-то абсурдным фикусом в углу. Слишком роскошно для обычной пациентки с государственной страховкой.

Я не успела еще поудобнее улечься, как дверь открылась. Тихо, без стука.

Я уже знала, кто это.

По тишине в воздухе. По запаху его дорогого парфюма, который слишком хорошо помню.

Дмитрий.

Он не сразу подошёл. Смотрел, как я лежу. Как будто видел меня впервые.

— Ты... сильно изменилась, — тихо произнёс он. — Но не потерялась.

Я усмехнулась, горько.

— А ты, как всегда, нашёлся в нужный момент. Только теперь поздно. Шоу уже началось без тебя.

Он опустился на край кресла у стены, сцепив руки. Выглядел уставшим. Не таким, каким я его помню — самоуверенным, уверенным в своей правоте.

— Я узнал только сегодня, — говорит он. — Утром. Случайно. У тебя мать молчит, врачи — тем более.

— Да уж. Ты у нас теперь в другом ведомстве. Не положено информировать.

— Надь... — он опускает глаза. — Я знаю, что виноват. Тогда, за ужином… Я всё сделал неправильно.

— Ты сказал, что я тебе больше не нужна. Что ты полюбил другую. Просто отрезал.

Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но боится. А я не боюсь. Я уже всё пережила. Всё — сгорело.