Парторг 6 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 9

— Чем могу помочь, Георгий Васильевич?

Голос его звучал ровно и деловито. Воронин сидел за своим массивным письменным столом, на котором лежало несколько папок. За его спиной, как и положено, висел портрет Сталина в простой деревянной раме.

— Александр Иванович, мне необходима ваша помощь в двух непростых ситуациях, — начал я, усаживаясь на предложенный стул.

Комиссар кивнул, приглашая продолжать.

— Первая касается одного из защитников дома Павлова, Анатолия Николаевича Курышова, одиннадцати лет. Раненый в голову и контуженный мальчик был эвакуирован на левый берег. Он потерял память. Его в санитарном поезде нашла мать Елизавета Никитична. Сейчас они находятся где-то в Пензенской области, ориентировочно в Кузнецке или в его районе.

— Ну что же, Георгий Васильевич, информация у вас более-менее точная, — усмехнулся комиссар и потянулся к лежащему перед ним блокноту.

Он открыл его, взял ручку и переспросил:

— Елизавета Никитична, вероятно Курышова, и её сын Анатолий Николаевич, год рождения вероятнее всего тысяча девятьсот тридцать первый. Находятся думаю в Пензенской области, в районе или в самом городе Кузнецке. У мальчика потеря памяти, по-научному это называется амнезия, и ранение в голову. Я всё точно записал?

Ручка комиссара зависла в воздухе.

— Да, — подтвердил я.

— Понятно какой помощи вы ждете в этом деле. Информации конечно мало чтобы быстро найти, но думаю, что достаточно чтобы вообще найти. Постараюсь организовать поиски, — Александр Иванович еще раз улыбнулся. — Если найдем, полагаю надо будет предложить переехать сюда в Сталинград.

— Конечно, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь. Я считаю нашим долгом максимально помогать тем, кто сражался здесь, — комиссар жестом и мимикой продемонстрировал свой согласие и положил ручку на подставку.

— Какой второй вопрос, Георгий Васильевич?

Воронин немного наклонился ко мне, положив локти на стол.

Я молча достал и подал ему письмо из Липецка. Он внимательно прочитал его. На лице комиссара промелькнула гримаса неудовольствия и раздражения.

— Зная вас, могу предположить, что определённые действия уже предприняты, — отрывисто произнёс он.

Глаза комиссара сузились, в них появилась жёсткость и какой-то стальной холод. Такое выражение глаз я видел только у чекистов и контрразведчиков на фронте. По спине непроизвольно пробежал холодок.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже поручил Анне Николаевне заняться этим делом и предложить вдове Гануса переехать в Сталинград. Санитарки в госпиталях у нас всегда требуются. Вне всякой очереди мы предоставим ей жильё и обеспечим всем положенным по закону её детей. Вас я прошу помочь по своей линии с оформлением переезда и его организацией, и…

Я на несколько секунд замолчал, ещё раз взвешивая, стоит ли говорить с комиссаром государственной безопасности третьего ранга о скользкой теме: почему сержант Ганус не стал Героем.

Но Воронин понял меня и без слов. Он скривился в какой-то змеиной ухмылке, с раздражением отодвинулся от стола, резко встал и подошёл к окну. За окном виднелись развалины соседнего квартала, ещё не разобранные завалы кирпича и искорёженного металла. У меня сразу промелькнула мысль:

«Так, Гоша, надо помолчать. Сейчас говорить не время».

Комиссар постоял у окна с полминуты, глядя на разрушенный город, потом вернулся к столу. Он взял пачку «Казбека», достал папиросу и предложил мне. Закурив, он сел обратно в своё кресло и ещё какое-то время молчал. Я тоже прикурил от предложенной им спички и стал терпеливо ждать, выпуская дым тонкой струйкой к потолку.

— Если бы на вашем месте, Георгий Васильевич, был другой человек, наш разговор уже закончился бы, — наконец произнёс Воронин. — Но с вами у меня так не получится. Мы с вами здесь прошли такое, что до конца дней будет иногда определять наши поступки. Я в курсе дела гражданина Гануса Феодосия Григорьевича и знаю, по какой причине он не стал Героем вместе со своими погибшими товарищами. А вот о бедствиях его семьи мне не было известно.

Комиссар глубоко затянулся и с раздражением затушил папиросу в массивной стеклянной пепельнице.

— Я обращусь к липецким товарищам с просьбой помочь семье Гануса переехать в Сталинград. Такое отношение к семье погибшего фронтовика в любом случае форменнейшее безобразие. После моей просьбы местные товарищи разберутся с этим безобразием, будьте уверены.

Воронин окинул меня быстрым оценивающим взглядом и продолжил:

— Думаю, он у вас не один в списке тех, по отношению к которым допущена несправедливость. Решать вам, но, пожалуйста, всё взвесьте, когда решите лично обратиться по этому вопросу.

Комиссар госбезопасности Воронин сделал почти неуловимое движение головой назад в сторону висевшего на стене портрета товарища Сталина.

Я тоже загасил папиросу, встал и с усилием проглотил подступивший к горлу комок. Слова комиссара были предупреждением, и я это прекрасно понял.

— Спасибо, товарищ комиссар, — произнёс я.

Воронин молча кивнул, быстро вышел из-за стола и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— До свидания, товарищ Хабаров. Справку о сержанте Ганусе вам привезут в ближайшие дни.

Я повернулся и вышел из кабинета комиссара, физически ощущая, как он смотрит мне вслед. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за мной совершенно бесшумно.

Ни один месяц после моего приезда в Сталинград не пролетел так стремительно, как октябрь сорок третьего. Весь месяц у меня было приподнятое настроение, и чуть ли не каждый день я испытывал ощущение праздника.

В один из дней, вернее поздним вечером, когда уставшая Маша, как всегда, уснула, прижавшись ко мне и обвив меня своими тёплыми руками, я вдруг задумался: а почему так? Почему именно этот месяц оказался таким особенным?

Поразмышляв, я понял, что дело не только в моей счастливой личной жизни на нынешнем этапе. И не в том, что ладятся все дела, которыми я занимаюсь. Хотя и это, конечно, грело душу.

Главным источником радости были вести с фронта. Казалось, сам воздух был пропитан предчувствием скорой победы. Хотя до неё еще далеко и все это понимают, но наша армия продолжала наступать, выметая врага с нашей земли.

После завершения Курской битвы и сразу последовавших за ней Орловской стратегической наступательной операции «Кутузов» и Белгородско-Харьковской стратегической наступательной операции «Румянцев» последовали другие крупные операции: Смоленская операция «Суворов», Черниговско-Полтавская, Новороссийско-Таманская и Нижнеднепровская.

Была освобождена вся Левобережная Украина. Наши войска блокировали Крымскую группировку немцев и создали все условия для предстоящего весеннего наступления в Крыму. Немцы наконец-то окончательно изгнаны с Северного Кавказа.

Во многих местах форсирован Днепр. Со дня на день надо ждать освобождения первой оккупированной столицы союзной республики — города Киева.

После салюта в честь освобождения Харькова они в Москве гремят иногда по несколько раз за неделю. Для москвичей они, наверное, уже перестали быть диковинкой. Столица салютовала не только в честь освобождения областных центров или такого значимого города, как Новороссийск. Этой чести удостоились многие небольшие города Украины и России. Салюты гремят иногда по полдня.

Вести, приходящие с фронта, прямо отражаются на настроениях в Сталинграде. Почти везде рабочий день начинается и заканчивается с обсуждения сводок Совинформбюро, каких-нибудь репортажей из газет. Популярность «Красной звезды» невероятно возросла. Газету в буквальном смысле зачитывали до дыр, передавали из рук в руки, обсуждали каждую заметку.

Виктор Семёнович маленькими красными флажками сразу отмечает на карте, висящей в его кабинете, малейший успех нашей армии. Где он берёт эти флажки, непонятно. Это выглядит потрясающе, и у меня сложилось впечатление, что некоторые сотрудники горкома стремятся попасть в его кабинет буквально по любому поводу, лишь бы взглянуть на эту карту и увидеть, как растёт алая россыпь флажков, уходящая всё дальше на запад.