Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 5

Джордж Толбойз так и застыл, сжимая в пальцах сигару, а когда мисс Морли смолкла, он вздрогнул, и сигара упала в воду.

– Я до сих пор удивляюсь, – продолжала она, разговаривая как бы сама с собой, – сколь радужными надеждами тешила я себя, покидая Англию. Грядущее разочарование мне тогда и в голову не приходило, напротив, мне представлялась радостная встреча, ласковые слова, веселые возгласы… Однако весь последний месяц нашего плавания меня не оставляет тревога; с каждым днем и каждым часом мои исполненные надежд фантазии бледнеют, тают… и я страшусь конца путешествия не меньше, чем если б ехала на похороны.

Настроение молодого человека внезапно переменилось; он повернулся лицом к своей спутнице, глаза его были полны беспокойства. В сумеречном свете легко было заметить, что он очень побледнел.

– Ну что я за дурак! – воскликнул он вдруг и стукнул кулаком по перилам. – Зачем я слушаю ваши ужасные рассказы? Зачем вы рассказываете это мне? Зачем мучаете меня своими бесконечными страхами, если я еду домой, к женщине, которую люблю, сердце которой исполнено ясного и верного чувства, столь же неизменного, сколь неизменны восходы солнца по утрам? Зачем вы пытаетесь вбить мне в голову свои мрачные фантазии, когда я так спешу к своей дорогой супруге?

– Ах, – сказала мисс Морли, – ваша жена – это совсем другое дело! И у вас нет никаких оснований распространять на себя мои страхи. Ведь сама я возвращаюсь, чтобы воссоединиться с женихом, за которого собиралась замуж пятнадцать лет назад! Однако в ту пору он был слишком беден, чтобы позволить себе жениться, да и мне кстати предложили место гувернантки в богатой австралийской семье, вот я и убедила его позволить мне принять это предложение и временно с ним расстаться, чтобы он, не связанный брачными узами, был бы волен прокладывать свой собственный путь в жизни, а я пока поднакопила бы денег, которые очень бы нам пригодились в пору нашей совместной жизни. Я вовсе не собиралась провести столько лет на чужбине, однако обстоятельства его жизни в Англии складывались не слишком удачно. Такова моя история, мистер Толбойз, и вы, надеюсь, вполне в состоянии понять мои чувства. Однако мое настроение никоим образом не должно смущать вас. Ведь мой случай – исключение.

– Но и мой тоже! – нетерпеливо перебил ее Джордж. – Уверяю вас, мой тоже, хотя, клянусь, до сих пор я ни разу не испытывал страха перед возвращением домой. Впрочем, вы правы: ваши страхи не имеют ко мне ни малейшего отношения. Ведь вы отсутствовали целых пятнадцать лет! За такой срок могло измениться все что угодно. Тогда как сам я покинул Англию всего лишь три с половиной года назад. Вряд ли что-то могло случиться за столь короткое время, не правда ли?

Мисс Морли поглядела на небо со скорбной улыбкой, однако не сказала ни слова. Сейчас, после этой вспышки страстности и нетерпения, она увидела его характер по-новому и испытывала по отношению к нему отчасти восхищение, а отчасти – жалость.

– Моя хорошенькая женушка! Такая невинная, любящая, нежная! Видите ли, мисс Морли, – заговорил он вдруг с привычным оптимизмом, – я ведь покинул свою славную женушку, когда она спала, держа в своих объятиях нашего малыша, и оставил ей лишь краткое письмецо, сообщавшее о моем отъезде.

– Как? – воскликнула гувернантка.

– Именно так. Я был корнетом кавалерийского полка, когда впервые встретился с ней. Мы квартировали в жалком приморском городишке, где моя возлюбленная проживала со стариком-отцом, отставным офицером флота, уволенным на пенсию с половинным окладом. Знаете, обычный старый пустомеля, бедный, как Иов, но не теряющий надежды поймать удачу. Все его неуклюжие трюки говорили об одном: он мечтает заполучить приличного мужа для своей хорошенькой дочки. Я сразу замечал те жалкие ловушки, которые он расставлял для старших чинов. Об этом свидетельствовали и убого-изысканные обеды, и портвейн из дешевых лавочек, и пышные фальшивые речи о величии его рода, и напускная гордость, и жалкие слезы в потухших старых глазах, когда он говорил о своей единственной дочери. Он был старым пьянчугой и лицемером, готовым продать бедную девочку любому, кто предложит цену подороже. К счастью, именно я оказался самым богатым из «покупателей» – знаете, мисс Морли, мой отец был довольно богат; к тому же между мной и Хелен вспыхнула любовь с первого взгляда, так что мы, не тратя времени даром, поженились. Однако едва мой отец узнал об этом браке с бесприданницей, дочерью жалкого пьянчужки, бывшего флотского офицера, как тотчас же написал мне полное зловещих угроз письмо, в котором сообщал, что отныне прерывает со мной всяческие отношения, а выплата мне содержания будет прекращена со дня нашей свадьбы. Я не мог прожить на одно жалованье в таком полку, как мой, да еще содержать свою прелестную молодую жену, так что я свой чин продал, полагая, что, прежде чем кончатся вырученные за него деньги, я подыщу для себя что-нибудь другое. Мы с женой уехали в Италию и жили там припеваючи, пока не кончились полученные две тысячи фунтов. Потом, с какими-то двумя сотнями в кармане, мы вернулись в Англию и, поскольку у моей жены была навязчивая идея жить вместе со своим несносным папашей, поселились в том же мерзком мокром городишке. Прознав, что у меня еще осталась пара сотен, старик стал проявлять ко мне поистине поразительную любовь, настаивая, чтобы мы жили и столовались у него в доме. Я согласился и сделал это исключительно для того, чтобы ублажить мою любимую, которая в ту пору заполучила особое право на то, чтобы осуществлялись любые желания и фантазии ее невинного сердечка. Ну и мы действительно оставались у него в доме, давали ему деньги, и в конце концов он обчистил нас до нитки, но когда я заговорил об этом со своей дорогой женой, она лишь пожала плечиком и сказала, что нехорошо быть недобрым по отношению к «бедному папочке». В итоге «бедный папочка» исчез вместе с нашими деньгами, а мне пришлось срочно подыскивать место в Лондоне – клерка в торговой конторе, счетовода, бухгалтера, да любое. Но, как я подозреваю, служба в полку все же наложила на меня некоторый отпечаток: за что бы я ни брался, мне никого не удавалось убедить, что я в состоянии справиться с работой, и вот, совершенно вымотанный, с поникшей головой, я возвратился к своей любимой и обнаружил, что она нянчит сына, наследника нищего отца! Бедная девочка находилась в таком дурном расположении духа, что, когда я рассказал о своих неудачах в Лондоне, она буквально взорвалась бурей рыданий и жалоб, заявляя, что мне не следовало на ней жениться, если я не в состоянии предложить ей что-либо иное, кроме нищеты и жалкого существования, что я поступил с нею жестоко и дурно. О небо! Ее слезы и обвинения, мисс Морли, довели меня почти до безумия, и я, рассердившись на нее, на себя, на ее отца, на весь свет, выскочил из дома, объявив, что никогда более не ступлю на его порог. Я был точно помешанный, бродя в тот день по улицам и испытывая самое серьезное намерение утопиться в море, чтобы моя бедная девочка смогла обрести свободу и подыскать себе лучшего мужа. «Если бы я утонул, ее отец должен был бы принять на себя заботу о ней, – размышлял я. – Этот старый лицемер, пожалуй, не сможет отказать ей, однако, пока я жив, она не смеет обратиться к нему за помощью». И я направился к старому деревянному пирсу, намереваясь дождаться темноты, тихонько перемахнуть через перила и скрыться в пучине морской навеки. Я сидел там и курил трубку, рассеянно глядя на чаек, когда туда забрели двое мужчин, один из которых принялся рассказывать об австралийских золотых приисках и о том, какое это выгодное дело. Я выяснил, что он через день-два отплывает в Австралию и пытается убедить своего приятеля к нему присоединиться.

Почти в течение часа слушал я этих людей, следуя за ними с трубкой в зубах, когда они прогуливались по пирсу. Потом я вступил с ними в беседу и узнал, что через три дня из Ливерпуля в Австралию уходит судно, на котором один из них и собирался покинуть Англию. Этот человек с удовольствием сообщил мне все необходимые сведения и, более того, заявил, что такой здоровяк, как я, безусловно, сумеет неплохо заработать на золотых приисках. И тогда у меня родился новый план – причем столь неожиданно, что меня бросало то в жар, то в холод. Да, это значительно лучше, чем утопиться! Предположим, размышлял я, я уеду втайне от моей дорогой жены, оставив ее, однако, в полной безопасности под крышей отцовского дома; потом, за морем, сделаюсь богачом и через какой-то год вернусь и брошу к ее ногам целое состояние – в те дни я был столь глуп и полон энтузиазма, что всерьез рассчитывал за несколько месяцев сколотить состояние. Я поблагодарил своего нового знакомца за столь полезные сведения и направился домой. Уже наступила ночь, погода была прескверная, промозглая, но я был чересчур вдохновлен своими идеями, чтобы ощущать холод, даже когда дождь со снегом бил мне прямо в лицо. Старик, как всегда, сидел в крохотной столовой, попивая бренди с водой, а жена моя мирно спала наверху, прижимая к себе ребенка. Я присел к столу и написал несколько слов, сообщая, что никогда еще не любил ее так, как теперь, когда ей, видимо, кажется, что я ее покинул, и прибавил, что направляюсь в дальние края искать счастья и, если удача мне улыбнется, вернусь к ней с полными карманами денег, но если же мне не повезет, я никогда более ее не увижу. Остаток денег я разделил ровно пополам – там было чуть более сорока фунтов. Потом опустился на колени и помолился за жену и сына, касаясь лбом их белого покрывала. Обычно я не слишком богомолен, но, видит Бог, та молитва была произнесена от чистого сердца! Я быстро поцеловал их обоих и потихоньку выскользнул из комнаты. Дверь в столовую была открыта, старик задремал над своей газетой. Услышав в прихожей мои шаги, он удивленно посмотрел на меня и спросил, куда это я собрался. «Пойду покурю на улице», – ответил я, и он мне поверил, поскольку такие краткие прогулки вошли уже в мою привычку. А через три ночи я был в открытом море, на судне, направлявшемся в Мельбурн; я купил самый дешевый билет, имея при себе лопату, мотыгу да семь шиллингов в кармане.