Польский поход (СИ) - Смирнов Роман - Страница 8

Если этого не сделать — склады останутся у границы и будут захвачены в первые дни. Аэродромы — у границы, авиация уничтожена на земле. Мосты — целёхонькие, противник пройдёт по ним, не сбавив скорость.

Здесь так не будет.

Открыл ящик стола, достал тетрадь. Обычная, общая, в клетку, купленная в канцелярском магазине на Арбате — Поскрёбышев покупал, по три штуки в месяц. В этих тетрадях Сергей вёл записи, не доверяя их ни шифровальщикам, ни машинисткам. Списки, планы, расчёты — его личная бухгалтерия войны, ещё не начавшейся.

Открыл на чистой странице и написал: «17.09.39. Начало операции».

Ниже шёл столбец.

'Проверить по результатам:

— время прохождения приказа (хронометраж Шапошникова)

— потери связи (где, когда, причина, длительность)

— отставание частей от графика (кто, насколько, почему)

— снабжение (обеспеченность боеприпасами, горючим, продовольствием на 3-й, 5-й, 10-й день)

— инциденты с местным населением

— контакты с немецкими войсками на демаркационной линии

— кадровые выводы (отдельный список)'

Закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер на ключ. Ключ убрал в карман кителя, рядом с трубкой и фотографией Якова, которую носил с собой после того письма.

Встал, прошёл к окну. Темнота за стеклом плотная, осенняя. Сосны стояли чёрными столбами, неподвижные. Где-то далеко, за лесом, за Москвой, за сотнями километров дорог и полей — полмиллиона человек лежали в палатках, в землянках, в домах, отведённых под постой, и ждали утра. Кто-то спал. Кто-то курил, глядя в темноту. Кто-то писал письмо домой — на всякий случай, хотя говорили, что стрелять не будут.

Сергей знал это чувство. Не из этой жизни, из прошлой. Сирия, две тысячи пятнадцатый. Ночь перед выходом на позицию. Лежишь в палатке, смотришь в брезентовый потолок, слушаешь храп соседа и перебираешь в голове: автомат проверен, магазины снаряжены, рация заряжена, аптечка укомплектована. Всё сделано. И всё равно не спишь, не от страха, от ожидания. Тело знает: завтра всё изменится. И готовится — помимо воли, помимо разума, на уровне мышц и нервов.

Тогда он отвечал за взвод. Сейчас — за полмиллиона.

Отошёл от окна и лёг на диван в кабинете — не раздеваясь, в кителе и сапогах. Привычка сержанта, спать одетым перед выходом. Тело помнило.

Закрыл глаза. Карта под веками — стрелки, рубежи, реки. Через несколько часов красные и синие встретятся на линии, прочерченной карандашом Риббентропа и Молотова четыре недели назад. Два хищника, поделившие добычу.

Часы на стене тикали. Полночь.

Телефон зазвонил резко, оглушительно в тишине. Открыл глаза, посмотрел на аппарат — не взял. Три звонка, четыре, пять — смолкло. Кто-то из аппарата проверял связь, рутина. Или Шапошников хотел доложить, что эшелон номер такой-то прибыл. Или Тимошенко — что артиллерия заняла позиции.

Утром. Всё утром.

Тишина вернулась. Пять с половиной часов до начала.

17 сентября 1939 года. Москва, Кремль

В четыре утра Кремль был мёртв. Коридоры пустые, лампы через одну, экономия, в углах тени сливались с полом. Часовые у дверей стояли так неподвижно, что казались частью стен.

Собственные шаги звучали метрономом — гулко, отражаясь от потолка и возвращаясь назад. Сергей не спал. Лежал два часа, задремал на сорок минут, проснулся в три пятнадцать. Мозг уже не отключался — знал: сегодня.

Оперативная комната Генштаба находилась в подвальном этаже, за двумя постами охраны. Низкий потолок, бетонные стены, электрические лампы под жестяными абажурами. Схема на всю стену — от Балтики до Карпат, от Минска до Варшавы. На столе связистов пять аппаратов: три телефона, два телеграфа. Провода змеились по полу, уходили в стены, пробивались сквозь бетон к антеннам на крыше.

Шапошников был уже здесь. У карты, с карандашом, в полной форме, выбритый, свежий — будто спал восемь часов. Борис Михайлович не спал вообще: приехал в одиннадцать вечера и не уходил.

— Обстановка, — сказал Сергей вместо приветствия.

— Части на исходных. Связь с обоими фронтами устойчивая. Украинский доложил готовность в три сорок. Белорусский — в три пятьдесят пять. Авиация на аэродромах, моторы прогреты.

— Погода?

— Белорусское направление — низкая облачность, видимость три километра. Украинское — ясно, десять. Осадков не ожидается.

Четыре двадцать. Час десять до начала.

В пять — нота. Молотов вызовет Гжибовского в Наркоминдел. Посол выслушает, откажется принять — предсказуемо, — нота останется на столе. Формальность. К тому моменту, когда Гжибовский доберётся до телеграфа и попытается связаться с правительством, войска будут в тридцати километрах от границы.

В пять тридцать — переход.

— Товарищ Сталин, — молодой лейтенант-связист с наушниками на шее. — Шифровка от Тимошенко. Подтверждает: части на рубеже развёртывания. Артиллерия на позициях. Ждёт сигнала.

— Белорусский?

— Связь устойчивая. Подтверждение в три пятьдесят пять, дублирование по радио — в четыре ноль три.

Восемь минут на дублирование. По нормативу — пять. Три лишних. В мирной обстановке ничего. Под бомбёжкой смерть.

Ждать.

Сел за стол в углу — лампа, папка с чистой бумагой. Рядом стакан чая, поставленный Поскрёбышевым, и утренние сводки. Александр Николаевич возник в комнате, оставил и исчез — в своём обычном режиме невидимости.

Четыре сорок. Пятьдесят минут.

У карты шла штабная работа. Борис Михайлович проводил линии, ставил значки. Рядом два полковника из оперативного управления — один с журналом, другой с линейкой. Древний ритуал: человек с карандашом, бумага, сосредоточенность.

Пять ноль-ноль. Молотов сейчас в Наркоминделе. Гжибовского подняли с постели — сонный посол в пальто поверх пижамы, машина через ночную Москву, мраморная лестница. Молотов при галстуке, нота перед ним. Два листа, определяющие судьбу тринадцати миллионов человек.

Пять пятнадцать. Связист поднял руку.

— Товарищ Сталин. Наркоминдел на проводе. Товарищ Молотов докладывает: посол Гжибовский прибыл. Нота вручается.

Кивнул — колесо провернулось, обратной дороги нет.

Пять двадцать три. Семь минут.

Все замолчали. Связисты стояли у аппаратов, руки на ключах. Борис Михайлович застыл у карты, заложив руки за спину. Офицеры склонились над журналом. Тишина густая, физическая.

Пять тридцать.

Связист выпрямился.

— Шифровка от штаба Украинского фронта. «Атлас». Войска начали движение.